Владычица Авалона

Вивиана сама не знала, что поет; под размеренный речитатив она впала в транс, и дух ее вороном воспарил над полем битвы. Она видела, как Вортимер прорубается сквозь вражеский строй к дюжему здоровяку в золотом торквесе, с заплетенными в косы седыми волосами: тот играючи размахивал громадной секирой. С пронзительным воплем она устремилась с небес вниз, пронеслась над головой Вортимера и ринулась на недруга.

Вероятно, здоровяк оказался более чуток, нежели его соратники, или, может, жрица и впрямь явилась вдруг бесплотным призраком в самом разгаре битвы: сакс дрогнул, удар его пришелся мимо цели, и в глазах битвенная ярость сменилась сомнением.

«Ты обречен, ты обречен, беги!» – закричала она, трижды облетела вокруг головы саксонского вождя и унеслась к морю.

Вортимер обрушился на врага. Они обменялись ударами, но теперь здоровяк-сакс скорее защищался, нежели атаковал. Всадник стремительно развернул коня, меч его пошел вниз. Взлетела секира, с громким лязгом отбила клинок, описав дугу, вгрызлась в кольчугу, прикрывающую ногу Вортимера, и впилась в конский бок. Конь завизжал, зашатался, рухнул наземь, вмяв всадника в грязь, но вместо того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, варвар заорал что-то на своем языке и кинулся бежать к воде.

С полдюжины саксонских кораблей, вытащенные на песок, ждали у пролива. Прочие воины, видя, что вождь отступает, кинулись за ним. За считаные минуты первое боевое судно заполнилось и отчалило; те, кто не успел добежать вовремя, беспомощно барахтались в воде, поднимая тучу брызг. Но вот бритты настигли врагов, как гончие псы – добычу; вода окрасилась алым. Второй корабль, нагруженный так, что, казалось, вот-вот пойдет ко дну, тяжело переваливаясь, отошел от берега. Саксонский вождь неколебимо как скала врос в землю перед третьим из кораблей, в одиночку отбиваясь от атакующих, а его дружина, спасаясь бегством, обтекала его с двух сторон. Судно стронулось с места; вождя с криками втянули на борт.

Только те, кто поместились на трех кораблях, и уцелели в этой злополучной битве; да еще несколько человек сумели добраться до острова вплавь. Все остальные там и полегли: в тот день бриттские воины собрали обильную кровавую жатву. Вивиана парила над полем битвы, следя за происходящим, пока подоспевшие воины не вытащили своего вождя из-под туши коня: на ее глазах Вортимеру помогли подняться на ноги, и обессиленный принц разом воспрял к жизни, осознав, что победа одержана.

Придя в себя, Вивиана обнаружила, что лежит на земле. Чалый мерин благодушно пощипывал траву рядом с нею. Поморщившись – мышцы ее ныли так, словно она сражалась наяву, а не в трансе, – жрица приподнялась, воткнула кинжал в землю, очищая лезвие от крови, затем обтерла его и убрала в ножны. Мерин подозрительно покосился на нее: успокаивающе нашептывая ему самые что ни на есть ласковые и нежные слова, она сумела-таки поймать повод и снова взгромоздилась в седло.

Жрица предусмотрительно взяла с собою из Дуроверна мешочек с целебными снадобьями, зная, что после битвы они всенепременно понадобятся. Когда конь Вортимера рухнул, всадник наверняка пострадал. В лихорадочном нетерпении добраться до него как можно скорее, она, пришпорив коня пятками, понеслась вниз по склону.

К тому времени, как Вивиана нагнала войско, победители уже вошли в крепость Рутупия. Но даже там Вортимер был настолько занят, отдавая приказы, что пробиться к нему жрице так и не удалось, и она принялась оказывать помощь другим пострадавшим, получившим раны еще более тяжкие.

Вивиане казалось, что сам воздух этого места дышит историей. Хенгест выбрал Танат своим оплотом не просто так. Здесь были врата Британии. Рутупия выросла на месте пограничного форта, возведенного для обороны самого первого берегового плацдарма, когда в Британию пришел Цезарь. Одно время город считался главным портом провинции: в ознаменование его важности воздвигли великолепный монумент, руины которого легли в основание маяка. Сейчас если торговля и велась, то через Клаузент или Дубрис, но стены и рвы Рутупии были перестроены в прошлом веке, когда Рим укреплял другие крепости Саксонского берега, и с тех самых пор поддерживались в исправном состоянии.

Когда Вортимер наконец позволил себе присесть и Вивиана смогла-таки к нему приблизиться, уже сгустилась ночь. Он снял с себя доспехи, но заняться раной и не подумал. Кто-то обнаружил в крепости запасы вина, и бриттские вожди радостно праздновали победу.

— Ты видел, как они удирали? Рыдали как женщины, ей-же-ей, лезли через борт на свои корабли, и срывались, и шли ко дну..

— Да, но наших-то храбрых ребят сколько погибло, – промолвил еще один. – Мы сложим о них песню – обязательно сложим! – во славу этого дня!

Вивиана нахмурилась. Она уже поняла, что Вортимер потерял дюжину своих военачальников и великое множество рядовых воинов. Наверное, поэтому он так мрачно глядит в огонь. Однако ж сам Хенгест бежал, и поле битвы осталось за бриттами. Это славная победа! Молодая женщина неслышно приблизилась и склонилась к плечу принца.

— Господин мой позаботился обо всех, кроме себя. Пора заняться его раной.

— Да ерунда, пустая царапина – другим пришлось гораздо хуже!

Вивиану не удивляло, что Вортимер не узнает ее в неверном свете: она, верно, выглядела настоящим пугалом – в мешковатой тунике садовника и в штанах, по уши заляпанная грязью и кровью раненых.

— И они получили всю необходимую помощь. Теперь твоя очередь. Дай-ка взгляну.. – Вивиана опустилась перед ним на колени, склонив остриженную голову, и осторожно ощупала его ногу.

Возможно, его плоть узнала ее прикосновение: Вортимер ощутимо напрягся и недоуменно нахмурился.

— Ты так молод.. неужто ты разбираешься в ранах.. – Жрица широко усмехнулась ему, и Вортимер прервался на полуслове.

— Ты сомневаешься в моих познаниях, господин мой?

— Боже милостивый! Вивиана! – Ее чуткие пальцы коснулись рваной раны на бедре, и Вортимер поморщился от боли.

— Богиня милостивая, кто ж, как не я! – Жрица поднялась на ноги – она уже не смеялась. – И от Ее имени я говорю тебе, что, если ты не найдешь комнату, где я смогу заняться этой раной за закрытыми дверями, я сниму с тебя штаны и примусь лечить тебя на глазах у всех собравшихся.