Владычица Авалона

Талиесин, устроившись у очага в просторном зале собраний, перебирал струны. Той весной он то и дело брался за арфу. Жрецы и жрицы улыбались, слыша музыку, и говорили, что бард дарует голос их общей радости, такой же звучный и ликующий, как клики перелетных птиц над болотами Авалона с наступлением теплой погоды. Талиесин улыбался, кивал и продолжал играть в надежде, что никто не заметит печали в его глазах.

Ему полагалось быть на верху блаженства. Хотя он не мог объявить об этом вслух, он стал отцом замечательной дочери, и Ана шла на поправку.

Но выздоравливала Ана медленно. Хотя при родах она не кричала в голос, как иные женщины, Талиесин ждал под дверью и слышал все, что происходит – а схватки затянулись до бесконечности. Бард играл и тогда – лишь бы не слышать этих стонов и всхлипов; ну и, конечно, чтобы подбодрить тех, кто внутри. Как только выдерживают мужчины, у которых рождается по ребенку каждый год? Как вынести понимание того, что любимая женщина всякий раз оказывается на грани смерти, дабы привести в мир ребенка, тобою зачатого?

Может, они просто не любят своих жен так, как он любит Владычицу Авалона. Или может, судьба к ним милосердна и они не обладают той обостренной чуткостью друидического жреца, что позволила Талиесину разделить муку Аны. Арфист стер все пальцы в кровь, пытаясь возвести в музыке преграду для невыносимой боли.

А теперь вот у него новое горе. Рождение Вивианы он помнил смутно – он был тогда по уши занят повседневными заботами, да и роды прошли куда легче, и он не знал доподлинно, его ли это дитя. Но, кто бы ее ни зачал, теперь Вивиана – его дочь. А Верховная жрица наконец-то дозволила ей пройти посвящение. Только сейчас бард понял, почему Владычица мешкала так долго. И ему тоже суждено жить в страхе, пока девушка благополучно не вернется из-за пелены туманов.

И Талиесин все играл и играл, и большая арфа горько оплакивала все то, что уходит безвозвратно, а если и возвращается, то уже не тем, что прежде. Так, в музыке его боль и страх переплавлялись в гармонию.

Вивиана брела по берегу озера, глядя вдаль, за воду, туда, где высился островерхий Тор, и собиралась с духом для испытания, пройдя которое она станет жрицей Авалона. Если она и нуждалась в подтверждении того, что находится уже не в привычном мире, где провела последние пять лет, то достаточно было одного взгляда: вместо знакомого круга камней вершину Тора венчала недостроенная башня. Девушке рассказывали, что башня эта посвящена богу по имени Микаэль, хотя монахи называли его ангелом. То был сам Владыка Света: встарь христиане призвали его сразиться с драконом, воплощавшем в себе власть богини земли, которая некогда жила в холме.

«И по сей день живет, но на Авалоне», – нахмурилась девушка. Но в чем бы ни заключался замысел строителей, эта фаллическая башня, казалось, не столько грозит земле, сколько бросает вызов небесам; она – маяк, веха, обозначившая поток силы. Эти христиане так много унаследовали от более древних религий – и так мало понимают истинный смысл своего наследия! Но, наверное, надо только радоваться, если в мире еще сохранились Таинства, пусть и в такой искаженной форме.

И других Таинств она вовеки не увидит, если не отыщет дороги обратно на Авалон. Испытание было одновременно и посвящением, ведь именно преображая реальность Инис Витрина, являвшегося частью мира людей, в реальность Авалона, жрица утверждала свою власть.

Вивиана оглянулась через плечо, на пойму реки Брю: заливные луга и болота тянулись вдаль, к дельте реки Сабрины. Девушке казалось, что если вдохнуть поглубже, то можно уловить терпкий соленый запах далекого моря.

Взгляд ее скользнул дальше, туда, где белая полоса дороги петляла тремя широкими изгибами до серых гряд Мендипских холмов, а с другой стороны высился более приветный Полденский кряж. Где-то за ним лежал Линдинис и римская дорога. Девушке вдруг пришло в голову, что она вольна отправиться в любую сторону – и начать там новую жизнь. Когда-то она, вероятно, именно так и поступила бы. Но сейчас Вивиана могла и вернуться, если того пожелает. При ней не было ничего: лишь нательная сорочка да маленький серебряный серп у пояса; но мать наконец-то отпустила ее от себя.

Вивиана присела на поваленное бревно, глядя, как носится вверх-вниз зимородок – словно небесный дух. Солнечные блики играли на воде – и посверкивали на истертых деревянных боках плоскодонки, которую оставили для девушки – такими пользовались болотные жители. В воздухе по-прежнему разливалось полуденное тепло, но на западе всколыхнулся легкий ветерок, неся с собою прохладное дыхание моря. Вивиана улыбнулась, сведенные напряжением мышцы расслабились под ласковыми лучами солнца. Получить возможность выбирать, уйти ли в большой мир или вернуться на Авалон – это уже победа; но девушка уже знала, каким будет ее решение.

Сколько ночей подряд она грезила об этом испытании, в воображении своем представляла каждое мгновение, просчитывала, что станет делать! Не идти же теперь на попятный! Но решилась она не поэтому. Девушку больше не волновало, кто однажды станет Верховной жрицей, она сама или малютка Игрейна, но ей отчаянно хотелось доказать матери, что древняя кровь в ней, в Вивиане, и впрямь сильна. Умиротворенная радость, переполняющая душу при виде рождения новой жизни, уже поугасла, и девушка знала: они с Аной и впредь будут жить как кошка с собакой – слишком уж они похожи друг на друга. Но теперь они хотя бы лучше понимают друг друга.

И хотя Вивиана преследовала все ту же, прежнюю, цель после того, как родилась сестра, побуждения девушки изменились. Чтобы поддержать достигнутое понимание, она должна доказать, что она – жрица. И да, ей хотелось вернуться – чтобы препираться с матерью, видеть, как подрастает Игрейна, слушать музыку Талиесина.

Это все прекрасно, подумала она про себя, вставая и идя вдоль берега дальше. Дело за малым: осталось пройти испытание.

«Магия, – учили ее, – это умение сосредоточить вышколенную волю. Но порою бывает и так, что самообладание только мешает. Секрет в том, чтобы понимать, когда требуется жесткий самоконтроль, а когда нужно расслабиться и предоставить событиям идти своим чередом». Небеса прояснились, но ветер с моря усиливался: того гляди от Сабрины влажной волной наползет туман, неотвратимый, как прилив.

Преображать нужно не туманы – необходимо преобразиться самой.