Владычица Авалона

В первое мгновение потрясенный Талиесин словно окаменел. В голове вихрем проносились мысли: по правде сказать, за время долгого пути он и сам не раз и не два задавался этим вопросом. На празднестве, на котором была зачата Вивиана, он впервые пришел к кострам Белтайна как мужчина: он только что прошел посвящение и принес жреческие обеты. Ана была на пять лет его старше и уже родила двух дочерей, однако ж красота Богини венчала ее как короной.

Бард помнил, как целовал ее; помнил привкус хмельного меда на ее губах. Все они пили мед той ночью, и сближались, и расходились в упоении танца. Время от времени какая-нибудь пара, соприкоснувшись, уже не размыкала рук: жрец и жрица, прильнув друг к другу, уходили в тень, дабы предаться танцу, древнее которого нет. Он помнил, как какая-то женщина вскрикивала в его объятиях; помнил, как излил свое семя и душу. Но в тот, первый раз, в исступлении восторга, он не запомнил ни ее лица, ни ее имени.

Девочка терпеливо ждала; конечно, она заслуживала ответа.

— Об этом меня не спрашивай. – Бард изобразил улыбку. – Приписывать себе отцовство ребенка, рожденного Владычицей, – кощунство. Даже звероподобные саксы, и те это понимают. В твоих жилах течет королевская кровь Авалона, и ничего больше ни я, ни кто-либо другой тебе не скажут.

— Ты клялся служить Правде, – нахмурилась она. – Вот мне правду и открой!

— Любой мужчина был бы горд назваться твоим отцом, Вивиана. Ты так стойко переносила тяготы этого путешествия. Когда ты сама придешь к кострам Белтайна, ты, вероятно, поймешь, почему я не в силах тебе ответить. Вот тебе правда как есть, дитя мое, – такое возможно, но я и сам доподлинно не знаю.

Вивиана подняла голову, поймала и удержала его взгляд – и при всей своей бардовской выучке Талиесин не смог отвести глаз.

— Если один отец от меня отторгнут, я должна найти другого, а тебя я бы назвала отцом охотнее, чем кого угодно другого.

Талиесин неотрывно глядел на девочку, что, нахохлившись, как маленькая бурая пташка, угнездилась у огня, и впервые в жизни с тех пор, как стал бардом, не находил слов. В мыслях царил хаос. «Пожалуй, Ана еще пожалеет, что отправила меня на Мону. Эта дочка – ни разу не Анара, она не пойдет безропотно по слову Владычицы ни за водой на колодец, ни навстречу собственной смерти. А я вот не жалею, что поехал: какая из этой девочки получится жрица для Авалона!»

А Вивиана все ждала.

— Наверное, нам с тобой не стоит рассказывать об этом разговоре твоей матери, – промолвил он наконец, – но могу пообещать тебе вот что: я изо всех сил постараюсь быть для тебя хорошим отцом.

Они добрались до озера в сумерках. Вивиана разглядывала окрестности без особого восторга. Вчерашний снег затянул грязь хрусткой коркой и окаймил тростники; в воздухе вновь кружились белые хлопья. Лужицы промерзли до дна, широкие полосы льда легли на оловянного оттенка воду, тускло поблескивая в угасающем свете. Дальше по берегу над болотным илом торчало несколько хижин на сваях. За озером возвышался холм, вершину его окутывали облака. Откуда-то оттуда доносился приглушенный колокольный звон.

— Нам туда, да?

Талиесин коротко усмехнулся.

— Надеюсь, что нет – хотя, не будь мы с Авалона, нашим взорам открывался бы только один священный остров – Инис Витрин.

Он снял с ивовой ветви бычий рог, изукрашенный резными спиралями, и протрубил в него. В недвижном воздухе разнесся зычный раскатистый гуд. Вивиана затаила дыхание: что же сейчас произойдет? Бард глядел куда-то в сторону хижин, так что девочка первой заметила какое-то движение: как будто с места стронулась груда хвороста.

Перед путниками предстала старуха, закутанная в шерстяные накидки, в изодранном плаще из какого-то серого меха. Судя по ее невысокому росту и темным глазам – только глаза Вивиане и удалось разглядеть в ее лице – она, по-видимому, принадлежала к болотному народу. Девочка не понимала, почему Талиесин смотрит на нее так странно: с веселым изумлением и вместе с тем настороженно, словно гадюку на тропе заметил.

— Милостивый господин и ты, юная госпожа, в такой холод ладья не ходит. Не соизволите ли отдохнуть в моем доме до лучших времен?

— Нет, не соизволим, – решительно отрезал Талиесин. – Я поклялся привезти это дитя на Авалон как можно скорее; мы устали и измучены долгой дорогой. Или ты хочешь, чтобы я нарушил клятву?

Женщина тихонько рассмеялась. По коже Вивианы побежали мурашки; впрочем, может быть, она просто продрогла.

— Но озеро замерзло. Вы можете и пешком дойти. – Она оглянулась на Вивиану. – Если ты рождена жрицей, значит, ты наделена и даром предвидения – ты поймешь, куда ступать. Отважишься попробовать?

Девочка молча смотрела на нее. Да, ей в самом деле являлись видения, обрывочными фрагментами, вспышками и проблесками – насколько ей удавалось запомнить; и Вивиана знала, что такого рода Зрению доверяться не стоит без должного обучения. Однако в этом разговоре девочке чудился двойной смысл, пусть и непонятный.

— Лед опасен – на первый взгляд он кажется прочным, а потом треснет под ногой – и все, пиши пропало. После того, как это дитя привезли из дальней дали, жаль будет, если она утонет.. – промолвил бард.

Слова его повисли в стылом воздухе; Вивиане показалось, будто старуха вздрогнула, словно от боли. Почудилось, не иначе: ведь в следующий момент она обернулась, хлопнула в ладоши и позвала на каком-то щебечущем, раскатистом языке, девочке незнакомом.

Сей же миг вниз по приставным лестницам соскользнули низкорослые смуглые человечки, закутанные в шкуры – так проворно, как будто только этого и ждали. Вытащили из тростников ладью, длинную, с низкой посадкой, способную вместить даже мула и пони; нос ее был задрапирован какой-то темной тканью. Вывели ладью на воду: лед под ней трескался и крошился, и Вивиана порадовалась про себя, что не стала искушать судьбу. Неужто старуха и впрямь позволила бы ей попробовать? Ведь она-то наверняка знала, насколько тонок лед.

На дне ладьи лежали еще шкуры. Вивиана благодарно зарылась в мех, ведь как только лодочники оттолкнулись от берега шестами и ладья заскользила по воде, леденящие пальцы ветра так и впились в свою жертву. Девочка с удивлением отметила, что старуха, которую она поначалу приняла за поселянку, уселась на носу – держась очень прямо, как будто вообще не чувствовала холода. Она словно преобразилась – и внезапно показалась смутно знакомой.