Страница 82 из 127
— Заниматься можно, — Бастиан заговорил не сразу, но после паузы, разбавляемой доносящимися из-за занавесок стуком и звоном посуды. — Нежелательно вовсе отказываться от дел рода в угоду… творческой деятельности. В детстве и юности я был не самым… послушным и усидчивым учеником. Я хотел рисовать и не видел себя ни в чём ином. Канцелярский язык цифр был мне противен, а управление гляделось непостижимым занятием. Порой мне кажется, что тогда и мир вокруг виделся совсем иным… а может, он и впрямь таким был в глазах юнца, многого ещё не понимающего и не замечающего. Мне не запрещали рисовать, не думай. Мать и отца, безусловно, огорчало отсутствие у старшего сына должных устремлений… но у них был Дастин, который всегда оправдывал их ожидания. А дар расцвёл в Розалин, так что сильно родители не печалились. А отец… второй отец часто повторял, что всякий дар, не только дар силы, нуждается в неустанном пестовании, уходе и заботе, иначе что произрастёт из семян, брошенных походя в первый попавшийся кусок земли?
Надо полагать, второй отец — это который биологический папа Бастиана.
— Поэтому родители огорчались, но позволяли мне делать всё, что я пожелаю. Когда я стал старше, меня отправили в мастерскую маэстро Бодевелле. И как-то так сложилось, что маэстро, несмотря на свой талант и имя, известное всей Вайленсии, мне не понравился. Я ему, к слову, тоже не пришёлся по нраву. Он называл меня избалованным мальчишкой, мнящим, что раз он талантлив, то более ни в чём не нуждается. Я полагал, что маэстро давно закостенел в собственной славе и убеждениях. Он велел делать так, а я хотел делать иначе. Мы не сходились ни в одном вопросе и единственное, в чём мы пришли к согласию — что мне лучше покинуть его мастерскую и больше никогда не переступить её порога.
Я перебрала россыпь портретов Ясении. Выглядит вполне себе натуралистично, не возникает ощущения, будто смотришь на картину средневекового художника со всеми особенностями манеры изображения людей в те года.
— Думаю, мы оба были разочарованы. Позднее, как я слышал, маэстро признавал, что семена моего дара могли бы дать неплохие всходы… если бы не моя самоуверенность, желание делать всё по-своему и отсутствие прилежания, терпения и умения принимать наставления других, — Бастиан усмехнулся. — Но сильнее нас обоих были разочарованы мои родители. Матушка предлагала пойти в ученики к другому живописцу, однако я наелся досыта прошлым ученичеством. Тогда отец заговорил о том, что коли мне не по нраву состоять в чужой мастерской, то стоит открыть свою. Я рассмеялся ему в лицо. Молодой недоучка Лилиаш будет конкурировать с именитыми мастерами? Да и зачем мне это? Позднее я купил эти комнаты, и мы с Маттео устроили здесь… как ты сказала? Клуб по интересам?
Я кивнула. И спросила:
— Так это твоё помещение?
— Приобрёл его я. И отдал Маттео. У него монеты в кошельке надолго не задерживаются и жить ему обычно негде, только если к матушке своей возвращаться.
— Твои родители о нём не знают?
— Нет. Не должны, по крайней мере, — Бастиан помолчал и продолжил: — Вскоре они всё чаще стали заговаривать о том, что раз у меня ничего не вышло… с художественной деятельностью, то неплохо было бы уделить внимание вещам куда более серьёзным. Делом настоящим заняться… или вспомнить, что девушки существуют не только для мимолётных увлечений. Лет мне уже немало и разве ж не странно, что благородные кейры не желают меня в мужья? И чем больше они об этом говорили, тем чаще я… сбегал. К девушкам, готовым предложить мне мимолётные развлеченья и не требующим ничего взамен. К гулянкам, во время которых можно ни о чём не думать. Или вот сюда, — он задумчиво оглядел студию, словно давно тут не бывал. — Порой я сажусь подле окна и рисую тех, кого вижу внизу. Просто так, как запомню. И когда таких непрошеных портретов скапливается слишком много, я их сжигаю.
— Зачем?
— Что ещё с ними делать? Эти люди не просят их нарисовать, не заказывают своих портретов. Постепенно родители свыклись с мыслью, что я такой и другим не стану. Только отец нет-нет да упоминает… не может не упомянуть. А я не могу не ответить.
Нет, всё-таки тяжело, когда пап двое и каждого дети называют отцом, и хрен поймёшь, когда имеют в виду биологического, а когда того, кто второй муж мамы.
— Или я думал, что свыклись. А оказалось, матушка не потеряла надежды отправить меня в род благородной кейры… пусть бы с братцем заодно.
— Я тебе настолько не нравлюсь? — я сложила портреты Ясении в стопку.
Или можно уже полагать их своими? Из чёрных линий складывалось личико Ясении, её черты, её профиль, однако это мой взгляд, мой наклон головы. Даже волосы не уложены в подобающую причёску, которой настоящая Ясения не пренебрегала, но либо распущенные, либо собранные в обычный хвост.
— Нравишься. Даже слишком. Мне было легче, когда я видел только твой портрет. Или когда увидел тебя впервые. Ты меня не поразила. Совсем.
— Ты меня тоже, — призналась я. — И это твоё предложение сделки… глупее не придумаешь.
— У меня тогда уже сложился образ… со слов матушки и брата…
— И собственного представления обо мне?
— Да, — Бастиан снова усмехнулся. — Но затем ты меня удивила. А потом ещё раз. И ещё… ты постоянно меня удивляешь.
— Сочту за комплимент.
Из-за занавески вышел Маттео с подносом, нагруженным тарелками, бокалами и кувшином.
— Рад, что ты открыл-таки сердце своей суженой, но давай всё же угостим её… всем, что есть, — он осмотрелся, но счёл столы местом неподходящим для принятия пищи и водрузил поднос на подоконник. Пододвинул к окну ближайший табурет и жестом предложил нам выбрать, кто где будет сидеть.
Мы с Бастианом расселились на подоконнике, по обеим сторонам от подноса, и табурет достался Маттео. Потом мы ели, пили лимонад, разговаривали и иногда смотрели на людей внизу. Дальше по улице располагалась таверна под многозначительным названием «Багровый змий», и Маттео поведал, что обычно туда они ходят, дабы накупить выпивки и закусок для своих гулянок.