Вынужденно (не) в разводе

Глава 40.

Глава 40.

* Нодар *

Сижу напротив телека, бухаю и жду, хотя сам не могу толком объяснить, чего именно.

Наверное, надеюсь, что в какой-то момент решение дастся легче, что второй стакан притупит память, третий заставит забыть её лицо, а потом я сумею убедить себя, что поступил правильно и другого выхода у меня не было.

Только легче не становится.

Виски обжигает горло, на экране мелькают люди, города, реклама, чужие проблемы, а я вижу перед собой Олю, которая стоит посреди кухни и смотрит на меня так, будто я вырвал из неё сердце и ещё потребовал расписаться в получении.

Я наговорил ей жути. Хероты, если честно, полнейшей.

Сам выбирал слова погрязнее, бил туда, где у неё и без меня всё кровило, говорил, что не люблю, что изменю снова, что она была для меня фиктивной женой, и видел, как с каждой фразой в её глазах гаснет вера в меня.

Но по-другому она бы не уехала.

По-другому продолжала бы спорить, доказывать, что мы можем что-то исправить, цепляться за УЗИ, за ребёнка, за мои взгляды, которые она слишком хорошо научилась читать.

Я не мог допустить, чтобы с ней случилось ещё что-то.

Вчера её уже пытались забрать из моего дома, прошли охрану, вошли внутрь, схватили беременную женщину, и всё это происходило потому, что она носит моё имя и находится рядом со мной.

Значит, кто-то знает достаточно.

А если поймут, насколько она для меня важна, следующая попытка может закончиться иначе.

Никто не должен знать, что она для меня значит, никто не должен видеть, как меня ломает один её заплаканный взгляд, никто не должен догадаться, что ради неё и ребёнка я готов отдать всё, что собирал годами.

Но сейчас… пусть она сама возненавидит меня так сильно, что никогда больше не захочет переступить порог этого дома.

Лишь бы жила.

Лишь бы однажды родила нашего сына или дочь, взяла малыша на руки и больше не вздрагивала от каждого скрипа двери.

Я был плохим человеком.

Можно сколько угодно вспоминать, сколько денег я перевёл больным детям, сколько операций оплатил, сколько раз помогал семьям, которые не могли собрать нужную сумму, но это не делает меня добрым.

Я занимался благотворительностью, потому что мог, а потом возвращался в свой кабинет и ломал тех, кто вставал у меня на пути.

Больше всего я любил власть, деньги и хороший виски со льдом.

Любил смотреть, как люди меняют тон, когда слышат мою фамилию, любил знать, что любой вопрос решается одним звонком, входить в комнату и видеть, как остальные подбирают слова.

Мне нравилось держать всё в руках, пока собственное сердце не оказалось единственной вещью, которой я управлять не умею.

Ой… бля.

Сначала по нему проехались катком один раз, потом второй, и после Леры я был уверен, что больше никого не подпущу настолько близко.

Потом появилась Оля, и я даже не заметил, как отдал ей всё, что собирался сохранить при себе до смерти.

Рядом с ней я понял, что можно бояться не за себя.

Можно стоять у кабинета УЗИ и чувствовать, как от одного чёрного кружка на экране меняется весь мир.

Можно смотреть на женщину, которую ещё недавно считал предательницей, и понимать, что если с ней или ребёнком что-то случится, от меня останется только фамилия, деньги и пустой дом.

Я испугался этой зависимости сильнее любой пули.

Человек, которого любят, становится слабым местом, а человек, который любит, однажды обязан выбрать: держать рядом или отпустить, чтобы спасти.

Сегодня я выбрал отпустить, только никто не предупредил, что вместе с ней из дома уйдёт воздух.

После того как дверь спальни закрылась, я сидел на кухне и слушал, как она собирается.

Каждый шорох сумки, каждый шаг в коридоре, каждый ящик, который она выдвигала, будто скребли мне по костям, а я не поднялся.

Не остановил. Не сказал правду. Иначе всё, что я задумал, потеряло бы смысл.

Перед глазами теперь всплывает Лера, и я ловлю себя на мысли, что мне совершенно её не жаль.

Возможно, это делает меня последней сволочью, но я хотя бы не вру самому себе.

Она могла сказать, что заболела. Могла позвонить, написать одно сообщение, придумать любую причину, чтобы вытащить меня на разговор.

Я бы приехал. Нашёл врачей, поднял на уши клиники, отправил её куда угодно, заплатил бы любые деньги, даже если между нами давно ничего не осталось.

Она выбрала молчание, а Егор теперь пытается повесить на меня её смерть, будто я лично привёл болезнь к ней в дом.

Нет. У каждого человека есть выбор, и она свой сделала. Возможно, это стало её наказанием за то, сколько чужих судеб она растоптала, пока строила карьеру и шла по головам.

Лера была жестока, порой жестче меня, только умела прикрывать это улыбкой и красивыми словами.

Если она до последних дней продолжала играть в гордость, это не даёт Егору права превращать мою Олю в плату за чужую боль.

Он говорил, что любил её. Какая удобная причина.

Любил бы — забрал бы.

Увёз бы в другой город, в другую страну, послал бы меня к чёрту и строил с ней жизнь.

Если боялся, что я не дам им быть вместе, мог исчезнуть так, чтобы я никогда не нашёл.

У него были деньги, связи, голова на плечах, а вместо этого он годами сидел рядом со мной, пил мой виски, ел за моим столом и копил ненависть.

Это не любовь. Это трусость, которую он теперь пытается выдать за великое чувство.

Он не спас Леру, не выбрал её, не стал рядом с ней открыто, зато нашёл в себе достаточно смелости, чтобы добраться до беременной женщины, не имеющей к их прошлому никакого отношения.

И после этого ещё смеет говорить, что единственное, что я умею, — ломать жизни.

Он сам сделал именно это.

Взял мою боль, моё прошлое, мои страхи, собрал из них оружие и вложил мне в руки, зная, что я ударю по Оле. Попал идеально.

Снайпер, бля, ей Богу.

Только теперь ему придётся узнать, что бывает, когда оружие разворачивают обратно.

Телевизор продолжает работать, но я не слушаю. Смотрю сквозь экран, иногда подливаю себе виски и жду, когда внутри появится хоть что-то кроме этой выжженной пустоты.

Ничего не появляется.

Дом без Оли сразу становится огромным, хотя ещё утром я не замечал его размеров.

В коридоре больше не хлопают её двери, на кухне не звякает чашка, никто не ворчит, что я опять курил в кабинете, никто не оставляет на столе витамины и записку с напоминанием поесть.

Я сам выдавил её отсюда и теперь сижу, как идиот, прислушиваясь к дому, который больше не отвечает мне её голосом.