Страница 52 из 86
Виски не помогает. Деньги не помогают.
Даже мысль, что сейчас она уже далеко и находится под охраной, не даёт облегчения, потому что я знаю: она плачет из-за меня и думает, что отец её ребёнка отказался от них обоих.
На экране появляется выпуск новостей, и сначала я не обращаю внимания на ведущего.
Потом слышу свою фамилию.
Поднимаю голову и вижу перевёрнутую машину, искорёженный кузов, дым, пожарных, разбитое ограждение и людей в форме, которые бегают вокруг так, будто ещё надеются кого-то достать.
Машина моя. Номер мой.
Голос диктора сообщает о тяжёлом ДТП, называет меня известным бизнесменом, говорит о высокой скорости, мокрой дороге, возможной потере управления.
— По нашим данным, на пассажирском сиденье находилась беременная супруга бизнесмена, — продолжает ведущий, и слова входят под рёбра тупым лезвием. — к сожалению. Ни водитель, ни женщина не выжили.
Я нажимаю кнопку на пульте.
Телевизор гаснет, комната сразу проваливается в полумрак, а передо мной остаётся только чёрный экран с моим отражением.
Смотрю на себя и ничего не чувствую.
Ни злости, ни облегчения, ни страха. Пустота.
Такая, что я даже не понимаю, дышу или просто сижу здесь по привычке.
Вот и всё.
Очень правдоподобно.
Не понимаю… сижу, смотрю прямо и не понимаю, почему тогда хочется встать, разбить экран и заорать, что она жива, что никто не имеет права произносить её имя в прошедшем времени, что она моя жена и носит моего ребёнка?
Телефон начинает вибрировать на столе уже через пять минут.
Один звонок сменяет другой, экран вспыхивает именами партнёров, знакомых, родственников, журналистов.
Сообщения сыплются одно за другим: соболезнования, вопросы, предложения помощи, просьбы подтвердить информацию.
Я слушаю первый звонок и сбрасываю. Второй даже не принимаю. На третьем просто смотрю, пока он не гаснет.
Люди уже скорбят по женщине, которая сейчас едет в безопасное место и, возможно, проклинает меня.
Никто не знает, что я сам устроил эти похороны.
Никто не знает, что мой ребенок жив, а его мать должна исчезнуть из моей жизни, чтобы остаться в ней.
Абсурд.
Я всю жизнь покупал контроль над обстоятельствами, а сегодня заплатил за него единственным человеком, которого не хотел терять.
Когда на экране появляется имя Макса, я беру трубку.
Не потому что готов разговаривать, а потому что понимаю: от него не отмахнуться.
Он отвечает сразу, голос у него сорван, слова путаются, за спиной слышны ещё чьи-то крики, возможно, мать Оли уже увидела новости.
— Нодар, там новости... Мне сказали... Это правда? Оля была в машине? — спрашивает он, и после этой фразы я делаю большой глоток.
Хочется сказать ему, что она жива. Хочется послать всё к чёрту, назвать адрес, попросить забрать её, спрятать, обнять вместо меня. Но нельзя.
Чем меньше людей знают, тем дольше она останется в безопасности.
— Да. Оля была в той машине, — отвечаю я, глядя в чёрный экран, и собственный голос кажется чужим.
На другом конце исчезают все звуки.
Макс не говорит ничего, и эта пауза оказывается страшнее крика.
Я представляю, как он стоит с телефоном у уха, как пытается принять то, чего принять невозможно, как сейчас ему придётся сказать родителям, что их дочь погибла вместе с нерождённым ребёнком.
Мне хочется добавить хоть что-нибудь, дать ему опору, пообещать, что буду рядом, но любое лишнее слово может выдать меня.
Поэтому я проглатываю всё, что рвётся наружу, и произношу только:
— Я приеду вечером. — после этого сбрасываю вызов раньше, чем он успевает задать следующий вопрос.
Наверное, я должен приехать к ним с цветами, сесть напротив её отца, выдержать взгляд Макса, выслушать плач матери и принести соболезнования.
Должен сыграть вдовца, которому нечего терять.
Возможно, даже у гроба придётся стоять, только внутри него не будет Оли, потому что Оля жива, и это единственная мысль, которая должна помогать мне держаться.
Но я смотрю в чёрный экран и понимаю, что уже оплакиваю её так, будто потерял на самом деле.
Для всех она умерла в машине.
Для меня умерла в тот момент, когда пошла в спальню и не обернулась на мой голос.
Я спас её жизнь, вычеркнув себя из неё, и теперь сижу в пустом доме.
Подношу стакан ко рту, но пить больше не могу.
Ставлю его на стол, не отрывая взгляда от собственного отражения, и думаю о том, что Макс ждёт от меня соболезнований, её родители тоже будут ждать.
Губы шевелятся сами, и в пустой комнате звучит вопрос, на который не ответит ни один человек:
— А мне их кто принесёт? Другие… не эти.