Страница 33 из 86
Глава 26.
Глава 26.
* Оля *
Я всё-таки сажусь в машину рядом с ним, хотя всё внутри упирается, орёт и требует открыть дверь обратно.
Но сил на очередную драку у меня уже нет.
Меня мутит, голова гудит, живот тянет от нервов, а впереди ещё клиника, первое УЗИ и эта страшная неизвестность, от которой хочется не ехать, а спрятаться под одеяло и не вылезать до следующего века.
Нодар садится за руль, захлопывает дверь, заводит машину, и в салоне сразу становится тесно от его присутствия. Не физически даже. Просто он рядом.
Его рука на руле. Его профиль. Его запах. Его молчание.
И меня это бесит до зубовного скрежета, потому что ещё недавно я бы радовалась, что он едет со мной.
Радовалась бы, что он рядом, что мы вместе узнаем про ребёнка, что он держит меня за руку, пока врач что-то показывает на экране.
А теперь я сижу рядом с ним и думаю только о том, как бы не разреветься и не дать ему понять, что мне всё ещё больно.
Не просто больно. Меня изнутри будто выскребли ложкой, а потом сказали: ну давай, Оля, улыбайся, ты же жена.
Я подключаю телефон к системе и включаю тяжёлый рок так громко, что салон сразу наполняет грохотом гитар и барабанов.
Музыка бьёт по ушам, по нервам, по вискам, и я впервые за весь день чувствую хоть какую-то защиту. Пусть орёт.
Пусть ревёт. Пусть заглушает мысли, его голос, мою тошноту, мою обиду, мою дурную надежду, которая ещё где-то там шевелится, как последняя идиотка.
Нодар сначала молчит, выезжает со двора, смотрит на дорогу, но я кожей чувствую, как его раздражает этот шум.
Меня даже немного отпускает от этой мысли. Хорошо. Пусть раздражает.
Пусть ему тоже будет неприятно. Пусть хоть что-то в этом мире сегодня будет не только против меня.
Через пару минут он всё-таки поворачивает голову и бросает:
— Может быть, ты убавишь?
Я даже не смотрю на него, только отмахиваюсь и продолжаю смотреть в окно, где за стеклом мелькают заборы, деревья, чужие машины и нормальная жизнь.
— Не. Одна поехала и , убавила бы, а так что… — произношу я и чувствую, как губы сами складываются в кривую усмешку.
Он прекрасно понимает, что я откровенно над ним смеюсь. Не скрываю. Даже не пытаюсь. И, конечно, его это задевает.
Через секунду музыка
исчезает. Вообще.
Он выключает всё. Экран гаснет, гитары обрываются на полуслове, и в машине сразу становится противно пусто.
Слишком слышно шины по дороге, слишком слышно, как я дышу, слишком слышно его раздражение, которое будто сидит между нами третьим пассажиром.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Нодар, — пытаюсь его образумить, хотя сама понимаю, что это бесполезно.
Он даже бровью не ведёт.
— Будем ехать в тишине, — сообщает он, будто ставит печать на документе. — Будешь рассказывать, как ты себя чувствуешь. Меня от этой фразы аж перекашивает.
Вот он, весь мой муж. Решил. Объявил. Теперь я должна. Хочется рассмеяться ему в лицо, но смех выходит какой-то злой, короткий, неприятный даже для меня самой.
— Чего ты вообще ко мне прицепился? — спрашиваю я, отворачиваясь обратно к окну. — Ты всё сделал, ты мне всё сказал. Хватит строить из себя моего мужа, это не так.
Я вижу боковым зрением, как он сглатывает. Сжимает руль сильнее. Пальцы белеют на коже руля, и где-то внутри у меня, там, где ещё недавно жила глупая влюблённая Оля, что-то болезненно дёргается.
Потому что я знаю, что ему неприятно. Знаю.
И раньше бы мне стало жаль. Я бы тут же смягчилась, начала объяснять, что не так сказала, что мне просто больно, что я не хочу ругаться. А теперь нет. Пусть глотает. Пусть слышит. Пусть хоть немного понимает, каково это — когда словами режут по живому. — Это так, — произносит он через паузу.
— Нет, Нодар, — отвечаю я, и голос у меня почему-то становится ниже. — У нас семья развалилась. Это не исправить. Пока ты меня держишь возле себя, как собаку на поводке, я дальше буду продолжать тебя мучить. Ты будешь сам мучиться из-за того, что я рядом. Всё. У нас нет ничего. Никакого выхода, кроме развода. А не дашь добровольно, мне придется тебя вынудить.