Это несерьезно

— По видеосвязи потом мне покажешь. Я скоро рожу, Артур. У меня воды отошли.

Надо было видеть его лицо.

Клянусь, вся его знаменитая непробиваемая броня гендиректора треснула и осыпалась прямо на блестящий кафель торгового центра.

Он побледнел так, что стал сливаться с белой рубашкой. В его глазах плеснула самая настоящая, чистая паника.

— Давай, Артур, давай! Соберись! Поехали!

Он потащил меня к выходу так стремительно, что я едва успевала переставлять ноги. И тут меня накрыло.

То ли от страха перед родами, то ли от очередного гормонального всплеска, но мне вдруг стало так невыносимо обидно! Мы бежим рожать, у нас будет ребенок, а мы…

Резко остановилась посреди широкой галереи молла.

— Марго, блять, не стой! — взмолился Артур, пытаясь сдвинуть меня с места.

А я просто разрыдалась.

— Ты… ты мне даже предложение нормально не сделал! — завыла я, размазывая слезы по щекам.

Артур замер, уставившись на меня ошалелым взглядом.

— Что⁈

— Никакой романтики! — продолжала рыдать, чувствуя, как очередная схватка скручивает поясницу. — Сначала контракт, потом сделка, а потом я просто забеременела! Ты даже на одно колено не встал!

Артур смотрел на меня так, словно я только что заявила, что я инопланетянка.

— Марго, у тебя воды отошли! Мы рожаем! Какое колено⁈

— А я хочу!

Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул, словно моля небеса дать ему сил пережить эту женщину. А затем…

Прямо там, посреди оживленного торгового центра, под удивленные взгляды прохожих, Артур Маратович Воронцов медленно опустился на одно колено.

Я перестала плакать, шумно втянув носом воздух.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бархатную, темно-синюю коробочку. Щелчок — и внутри сверкнул идеальный, безупречной чистоты бриллиант.

Я охнула, прикрыв рот ладонью.

Когда он успел его купить⁈

— Маргарита Власова… то есть, Воронцова. Моя сумасшедшая, невыносимая, самая лучшая женщина на свете. Мы начали с контракта, мы наделали кучу ошибок, но я клянусь тебе: каждый день своей жизни я буду доказывать, что ты — это единственное правильное решение, которое я когда-либо принимал. Выйдешь за меня? По-настоящему?

Я открыла рот, чтобы прокричать «Да!», но в этот самый момент меня накрыла такая мощная, раскаленная волна боли, что слова превратились в сдавленный, животный скулеж.

— А-а-ай! — согнулась пополам, мертвой хваткой вцепившись в его плечо.

Артур в панике попытался подскочить на ноги.

— Марго⁈

— Не вставай! — прошипела, вдавливая его обратно в пол и тяжело дыша, пережидая схватку. — Подожди… сейчас отпустит… фу-у-ух…

Боль медленно пошла на спад. Я выпрямилась, тяжело дыша и глядя на своего мужа, который всё еще стоял на одном колене посреди молла, сжимая в руке кольцо за несколько миллионов, и смотрел на меня с нескрываемым ужасом.

Шмыгнула носом, смахнула слезу.

— Только после того, как купишь мне пони.

Артур замер. Он не моргал секунды три. Просто смотрел на меня, осмысливая масштаб моего безумия.

— Господи, — наконец выдохнул он, пряча коробочку в карман и поднимаясь на ноги. — Будет тебе и пони, и обои, и всё что угодно. Всё, поехали рожать, маньячка ты моя.

* * *

У нас родился сын.

Персиковые обои всё-таки придется заменить.

Гадство.

Я ведь всё купила персиковое.

Лежу в палате и смотрю на то, как Артур держит нашего сына и безумно, счастливо улыбается. Рядом Анька и Марк. А я с раздвинутыми ногами и сложенными руками на груди смотрю на это всё.

— Ну ты чего, Марго? Выглядишь так, как будто не рада, — говорит Анька, присаживаясь на край постели.

— Я хотела дочь.

Артур усмехается.

— А я говорил, нужно было узнавать на УЗИ.

— Всё-то он знает.

А Марк тихо смеется.

— Я столько часов страдала, этот терминатор разорвал меня вдоль и поперек, и что я слышу? «Поздравляю, мальчик». Да я полмагазина скупила, у меня там одни розовые да персиковые вещи!

— Не выбрасывай, может, когда у нас с Марком будет ребенок, понадобится.

Отец тут же поворачивается.

— Лицо проще, Соболев, я не беременна, — тут же осаживает его Анька, и я смеюсь.

Артур подходит, осторожно отдает мне в руки сына и целует в макушку.

— Я люблю тебя.

Вскидываю на него глаза.

— Говоришь это, потому что я тебе сына родила?

— Ерунды не говори.

И тут у них одновременно — у Марка и Артура — начинает звонить телефон.

— Опа, конец света, — говорит отец, доставая мобильный. — У тебя кто?

— Викторович, — отвечает Артур, хмурясь на экран.

— У меня Свиридова. Один объект. По коням, зять.

— Серьезно? — выпучиваю глаза. — Воронцов⁈

— Прости, любимая, но за последний месяц я и так сильно просел в работе. Обещаю, как вас выпишут, ни на день от тебя не отойду.

— Врешь и не краснеешь.

Он снова целует меня. Много-много раз. В губы, в щеки, в нос.

— Люблю.

И они выходят. Два трудоголика, которые даже рождение наследника не могут отпраздновать без отчетов и смет.

Анька придвигается ближе, заглядывая в маленький, туго запеленатый сверток в моих руках.

— Какой хорошенький… — ее голос повышается на октаву. А потом она замирает, и глаза ее округляются. — Господи, это что, я теперь бабка?

Едва сдерживаю смех, хотя швы внизу тут же отдаются тупой болью.

— Баба Аня. Вот прикол.

— Мне двадцать пять!

И мы начинаем смеяться.

Опускаю взгляд на сына.

Он такой крошечный. Красный, сморщенный, с зажмуренными глазками и пушком темных волос на макушке. Он смешно чмокает губами во сне, и в этот момент в моей груди что-то с оглушительным треском ломается.

Вся моя броня, весь мой цинизм, все мои страхи — всё это осыпается пеплом. Я смотрю на него, и меня накрывает такой абсолютной, животной, всепоглощающей любовью, что становится трудно дышать.

— Он похож на Артура, — тихо говорит Аня. — Та же недовольная складка между бровей. Как будто уже собирается кого-то уволить.

— Сто процентов. Маленький диктатор.

— Ты как вообще? — голос подруги становится серьезным, пропитанным той самой искренней заботой, от которой мне хочется снова разрыдаться. — Сильно болит?

— Терпимо. По крайней мере, я выжила. Хотя в какой-то момент, когда начались потуги, я всерьез хотела потребовать развод, чтобы Воронцов тоже помучился с бумагами.

Аня тихо фыркает.