Это несерьезно

Но она не звонила. Я не лез. У нас договор. Но каждую ночь, засыпая рядом с теплой, пахнущей ванилью Тасей, я ловил себя на мысли, что мне не хватает этого острого, ядовитого запаха ее парфюма в коридоре нашего пентхауса.

А сегодня она прилетает.

И я, как образцово-показательный, любящий муж, разумеется, еду ее встречать.

Марк с Анжеликой остался там, в клинике. Прогнозы были дерьмовые, и сколько ей осталось — не знал никто. Но спектакль должен продолжаться.

Мой отец, этот старый интриган, как всегда, подсуетился. Через своих людей он слил информацию о рейсе и времени прибытия «молодой четы Воронцовых-Власовых» нужным репортерам. Запечатлеть трогательное воссоединение после долгой разлуки. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в нашем идеальном браке. Мы же, по легенде, так скучали друг по другу.

И вот я стою в VIP-зале Шереметьево, сжимаю в руках идиотский букет каких-то навороченных роз, которые мне всучила помощница отца, и изображаю на лице нетерпеливое ожидание. Вокруг суетятся люди, щелкают вспышки — папарацци уже наготове.

Я вижу ее издалека, как только она появляется в проеме выхода из зоны прилета.

И меня будто бьют под дых.

В первую секунду я даже не узнаю ее. Вместо привычной, резкой, полной энергии хищницы на меня движется какая-то тень. Чужая, незнакомая.

Первое, что бросается в глаза — она идет рядом с Пашей. Этот ее вечный страдалец толкает перед собой тележку с ее чемоданами и что-то говорит, участливо заглядывая ей в лицо. Но мне плевать на него. Я смотрю только на нее.

На ней черные, свободные джинсы и какой-то безразмерный свитер, который висит на ней, как на вешалке.

Волосы, обычно уложенные в идеальный творческий беспорядок, просто стянуты в хвост на затылке. А лицо… Господи. Огромные, темные очки скрывают пол-лица, но даже они не могут спрятать того, что щеки ввалились, а острые, аристократичные скулы, которыми я когда-то в шутку предлагал резать сыр, теперь торчат так, будто обтянуты пергаментом. Она похудела. Нет, не так. Она иссохла.

Три месяца. Она что, вообще там не ела?

Кровь гулко стучит в висках. Букет в моих руках кажется вдруг неподъемным. Я чувствую, как по венам вместо крови начинает разливаться горячая, вязкая ярость. Не на Пашу. Не на репортеров. На нее. За то, что позволила себе превратиться в это. На себя, за то, что я, ее гребаный напарник, не видел этого по ту сторону экрана телефона. Наши «милые сообщения» были ложью. Ей было хреново. По-настоящему. А я этого даже не заметил.

Делаю шаг навстречу. Второй. Третий. Мир сужается до ее бледного, измученного лица. Иду к ней, как танк, не замечая щелкающих камер, не видя этого придурка Пашу, который, заметив меня, растерянно замирает.

Я подхожу к ней вплотную. Она останавливается, поднимает голову, и я вижу под стеклами очков огромные, темные круги.

— Привет, муж, — ее голос звучит хрипло и устало. Она пытается улыбнуться, но получается какая-то жалкая, кривая гримаса.

Молчу.

Просто смотрю на нее сверху вниз, и вся та ярость, что кипела во мне секунду назад, вдруг трансформируется в одно-единственное, острое желание. Спрятать ее. Укрыть от всех этих камер, от отца с его интригами, от этого недомужика Паши, от всего мира, который довел ее до такого состояния.

И делаю то, чего от меня ждут камеры. Делаю то, что должен делать любящий муж.

Сую розы Паше, обхватываю лицо жены ладонями, заставляя снять очки, и, не давая ей сказать ни слова, впиваюсь в ее холодные, сухие губы поцелуем.

Жестким. Требовательным. Почти злым.

Она вздрагивает от неожиданности, пытается отстраниться, но я не даю.

Одна моя рука ложится ей на затылок, зарываясь в волосы, а вторая обвивает ее тонкую, почти невесомую талию, прижимая к себе вплотную. Я чувствую под пальцами ее выпирающие позвонки сквозь ткань свитера, и меня снова накрывает волной слепой ярости.

Вокруг ослепительно сверкают вспышки.

Отстраняюсь.

Прижимаю ее лоб к своему и заглядываю в ее огромные, пустые глаза.

— Добро пожаловать домой, жена.

Я готов развернуться и увести ее отсюда, подальше от этих вспышек, от этого ублюдка с тележкой, который смотрит на нас с таким лицом, будто я только что украл его любимую игрушку. Но уйти нам не дают.

Чья-то рука вдруг мертвой хваткой цепляется в мой локоть.

Я медленно перевожу взгляд на чужие пальцы, а затем поднимаю глаза выше и встречаюсь с полным отчаяния и злости взглядом Паши.

— Репортеры кругом, идиот, — цежу сквозь зубы, прижимая к себе Марго.

— Паш? — пищит она.

Это жалкое, растерянное «Паш?» действует на меня как красная тряпка на быка. Я сбрасываю его руку с себя легким, но унизительным движением, словно стряхиваю налипшую грязь. Он отступает на шаг. Смотрит на меня, потом на Марго. В его глазах столько боли и унижения, что мне на секунду становится почти приятно. Он наконец отпускает ручку тележки, разворачивается и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом уходит прочь, растворяясь в толпе.

Я смотрю ему вслед, а потом снова перевожу взгляд на нее. На мою жену.

— Рассказать мне ни чего не хочешь, жена? — провожу большим пальцем по ее скуле.

— Например?

— Например, какого хрена ты так похудела? И какого хрена Паша с тобой?

— Он… он просто приехал поддержать. Узнал, что отец остался в Швейцарии, я лечу одна… я бы одна не справилась, — лепечет какую-то чушь, которую я даже не пытаюсь анализировать.

— Так…

— Я устала, поехали домой, а?

Киваю.

Подхватываю ее под руку, другой забирая у подбежавшего помощника ее сумку, и, не обращая больше внимания на щелкающие камеры, увожу ее из этого проклятого аэропорта.

В машине мы едем в гробовой тишине.

Марго отвернулась к окну, спрятав лицо за темными стеклами очков, и, кажется, даже не дышит. Она похожа на фарфоровую куклу, которую уронили, и теперь она боится рассыпаться на куски от любого резкого движения.

Мой водитель, чувствуя напряжение, ведет машину плавно, как катафалк. А я сижу рядом с ней, смотрю на ее острый, измученный профиль, и не могу избавиться от желания свернуть с маршрута, найти этого Пашу и сломать ему пару ребер. Просто так. Для профилактики. Чтобы он, сука, понял, что нельзя доводить до такого состояния женщину, которая находится под моей защитой. Даже если эта защита — просто строчка в контракте.

Мы въезжаем на подземную парковку нашего дома. Я выхожу из машины, открываю ей дверь. Марго выбирается из салона, как во сне, — медленно, неуверенно.