Это несерьезно

Отец мерил шагами пространство у стойки регистрации, сжимая в руке телефон. Лицо каменное, спина прямая — даже здесь, в больнице, он умудрялся выглядеть так, словно пришел принимать объект у нерадивых подрядчиков, а не узнавать о состоянии невестки.

Увидев меня, он резко остановился. Желваки на его лице ходили ходуном.

— Явился! — рявкнул он на весь холл, делая шаг мне навстречу. — Ты вообще соображаешь, что творишь⁈ Твоя жена попадает под машину, репортеры уже, наверное, телефоны обрывают, а ты где-то прохлаждаешься…

— Где она? — перебиваю, не сбавляя шага и встав с ним лицом к лицу.

— Какой из тебя муж, если ты даже не знаешь, что…

— Я спросил: где моя жена⁈

В этот момент мне было абсолютно, кристально плевать на его гнев, на репутацию холдинга и на то, кто там кому обрывает телефоны. Я был на грани того, чтобы физически отодвинуть его в сторону и пойти выламывать двери в каждую палату.

Отец открыл рот, чтобы поставить меня на место, но тут позади нас щелкнула дверь смотровой.

И прежде чем она распахнулась до конца, в коридор вырвался смех.

Ее смех.

— … и я вам говорю, доктор, если вы не дадите мне обезболивающее с собой, я пришлю к вам своего юриста. Он зануда, вы не выдержите, — донесся до меня бодрый, чуть хрипловатый голос Марго.

Она вышла из смотровой в сопровождении усталого, но улыбающегося врача в синем хирургическом костюме.

Я замер, словно вкопанный, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

На ее виске, уходя под линию волос, белел большой марлевый пластырь, на котором проступало кровавое пятно. Правая рука от локтя до запястья закована в свежий, белоснежный гипс. Джинсы на коленях разорваны в клочья, под ними виднеются багровые, воспаленные ссадины.

Улыбка мгновенно сползает с ее лица, когда она замечает нас в холле.

— Артур? — растерянно моргает. — А ты тут чего?

Я даже не осознал, как сорвался с места. В два широких шага преодолел расстояние между нами и просто сгреб ее в охапку. Прижал к себе здоровой стороной, утыкаясь носом куда-то ей в макушку и вдыхая запах медикаментов и ее парфюма.

Я выдохнул так шумно и судорожно, словно до этого момента вообще не дышал. Меня все еще колотило мелкой, панической дрожью.

Живая.

Господи, живая.

— Ай… Воронцов, ты чего? Полегче, больно же.

Я мгновенно разжал руки, отступая на полшага, и взял ее за лицо, лихорадочно осматривая пластырь и царапины на скуле.

— Что? Что случилось? Как ты? — перевел взгляд на врача. — Что с ней⁈

— Спокойно, молодой человек, — примирительно поднял руки доктор. — Сотрясения нет, только ушиб. Множественные ссадины. Но вот лучевую кость она сломала. Ничего критичного, жить будет, и даже очень активно.

— Марго!

Громоподобный, ревущий голос заставил всех вздрогнуть.

Я обернулся.

К нам, расталкивая редких посетителей, как ледокол, несся Марк Соболев. Его лицо было багровым от ярости и испуга.

Рита только тяжело, страдальчески вздохнула, закатив глаза.

— Ну а ты-то чего приехал? У нас тут что, съезд партии?

Соболев подлетел к нам, бесцеремонно отпихнул меня плечом в сторону, словно я был пустым местом, и принялся лихорадочно осматривать дочь.

— Что? Как⁈ Что сказали⁈

— Сотрясения нет, ссадины, руку сломала, — обреченно повторил доктор, тяжело вздохнув, явно уставший от этого агрессивного семейства.

Марк резко развернулся ко мне.

— А ты где был, Воронцов⁈ — прорычал он, сжимая кулаки. — Что моя дочь под машиной оказалась, пока ты статус ее мужа носишь⁈

Я сжал челюсти, готовый принять удар. Возразить мне было нечего.

Но тут Рита сделала шаг вперед, заслоняя меня.

— Папи, остынь. Он всю неделю пахал как проклятый. Я сама оставила его отсыпаться и поехала по магазинам. Задумалась, шагнула на красный свет. Артур тут вообще ни при чем.

Я посмотрел на ее затылок. Даже сейчас, с разбитой головой и сломанной рукой, эта женщина безупречно играла роль моей союзницы. Она снова меня прикрывала.

— О, Марго, ну что, уже всё?

Этот новый, расслабленный мужской голос прозвучал откуда-то сбоку.

Мы все одновременно повернули головы.

К нашей группе неспешным шагом приближался какой-то хлыщ лет тридцати. В дорогом кашемировом пальто, с идеальной салонной укладкой и ключами от машины, которые он небрежно крутил на пальце. На его лице не было ни грамма раскаяния или испуга — только легкое, скучающее раздражение от того, что ему приходится тратить свое время в больнице.

— Там полиция приехала, — буднично сообщил он, глядя на Риту и полностью игнорируя нас с Марком. — Давай мировую сейчас быстренько напишем, что претензий не имеешь, и разойдемся, а? А то у меня рейс в Дубай вечером горит, не хочу опоздать.

— Конечно, — спокойно кивнула Марго.

А у меня внутри вдруг всё остановилось.

Кровь, которая до этого бешено стучала в висках, словно превратилась в лед, а потом мгновенно вскипела. Перед глазами заволокло красной пеленой.

Этот ублюдок сбил мою жену.

Сломал ей руку.

Чуть не убил ее на хрен.

А теперь он стоит здесь, покачиваясь на каблуках, и предлагает «быстренько разойтись», потому что у него, блять, Дубай горит⁈

Я даже не понял, как это произошло. Мозг просто отключился, и тело сработало на чистых, первобытных инстинктах.

Я сорвался с места.

В один прыжок преодолел расстояние до этого мудака, схватил его обеими руками за лацканы дорогущего пальто и с такой нечеловеческой силой впечатал спиной в стену коридора.

Ублюдок захрипел, выронив ключи и выпучив глаза.

— Артур, блять! Пресса! — заорал где-то сзади мой отец, моментально забыв о состоянии невестки и вспомнив про репутацию. — Отпусти его, ты нам скандал устроишь!

Замахнулся и всадил кулак прямо в его самодовольную, ухоженную челюсть. Хруст кости под костяшками отдался в руке сладкой вспышкой боли. Парень взвыл, пытаясь закрыть лицо руками и сползая по стене, но я рванул его обратно на себя и ударил еще раз, целясь под дых.

В коридоре поднялся крик. Врачи бросились к нам, кто-то на стойке регистрации начал истерично звать охрану.

Я замахнулся для третьего удара, готовясь выбить из него всё дерьмо, когда сквозь этот хаос, топот ног и вопли моего отца, раздался ленивый, совершенно спокойный голос Марка Соболева:

— Ой, ты только насмерть его не убей, а то на нас потом еще бумажную волокиту с трупом повесят. Бей по печени, следов меньше.

* * *