Страница 4 из 37
Вадим улыбался, кивал и отвечал на сотню вопросов, а дети слушали, широко раскрыв глаза, и верили в чудо — так, как умеют только дети.
Некромант, часто вспоминал тот день, когда произошло чудесное спасение девушки.
Карачун, возвышаясь над заснеженным кладбищем, медленно отстегнул тяжёлую пуговицу на своей меховой шубе. Морозный воздух вокруг него мерцал, словно сотканный из миллионов крошечных льдинок, а дыхание превращалось в серебристые клубы пара. Из внутреннего кармана он достал нечто тонкое и хрупкое — маленькую прозрачную ледяную палочку, переливающуюся в свете луны всеми оттенками голубого и бирюзового.
Вадим пригляделся и понял: это свисток. Тонкий, почти невесомый, он казался выточенным из самого чистого горного хрусталя, но Вадим чувствовал — в нём таится древняя, морозная сила. Поверхность свистка мерцала, будто внутри играли ледяные огоньки, а на гранях виднелись едва заметные руны, похожие на узоры инея на зимнем окне.
— За её спасение, — произнёс Карачун низким, гулким голосом, который эхом отозвался где‑то в глубине леса, — ты можешь вызвать меня всего один раз. Используй этот дар мудро.
Он протянул артефакт Вадиму. Когда тот взял его в руки, по пальцам пробежала острая, колючая прохлада — не неприятная, но напоминающая о том, с какой могущественной сущностью он имеет дело. Свисток оказался неожиданно тяжёлым для своих размеров, словно вмещал в себя вес целого зимнего царства.
Не дожидаясь ответа, повелитель морозов сделал шаг назад. Вокруг него закружились снежные вихри, поднимаясь всё выше и выше, пока не образовали сверкающую метель. Волки из его свиты, до этого молча стоявшие в тени елей, низко склонили головы в прощальном жесте, а затем тоже растворились в буране.
Через мгновение метель начала рассеиваться, унося с собой и Карачуна, и его спутников. Лишь на снегу остались едва заметные следы волчьих лап да лёгкий морозный след его присутствия. В воздухе ещё витала ледяная магия, но сам повелитель зимы исчез, словно никогда и не появлялся.
Спасенную девушку. Они с бабкой осторожно перенесли в машину и как можно быстрее повезли в районную больницу.
Девушка, которую им чудом удалось вернуть к жизни, всё ещё была бледна, дыхание едва угадывалось, но сердце билось — ровно и уверенно.
В приёмном покое Авдотья твёрдо, без лишних эмоций, объяснила: нашли девушку в лесу, в старых санях, почти замёрзшую. Что, в принципе, было чистой правдой — лишь без подробностей о том, как именно её «оживили». Врачи тут же забрали Оксану на обследование, а Вадим с бабкой остались в холодном коридоре, ожидая новостей.
Позже, используя старые связи в правоохранительных органах, Вадим выяснил подробности той давней трагедии. По документам, тело девушки при аварии действительно не нашли — только следы крови на снегу и множество волчьих следов вокруг, будто там хорошо поорудовала целая стая. Решив, что хищники утащили тело, и девушку сочли погибшей, пропавшей без вести. В итоге сколотили пустую могилу и провели фиктивные похороны — так бывает, когда нет ни тела, ни надежды.
Теперь Оксана лежала в палате интенсивной терапии, в глубокой коме. Она не приходила в себя ни на мгновение, словно застряла где‑то между мирами. Вадим навещал её часто, подолгу сидел у кровати, вглядывался в бледное лицо и надеялся — на то, что девушка откроет глаза.
Именно здесь, в больничных стенах, он познакомился с матерью Оксаны — Тамарой Васильевной. Это была невысокая, хрупкая женщина лет пятидесяти с седыми прядями в тёмных волосах и глазами, полными бесконечной усталости. Но в этой усталости жила и сила — та, что заставляет человека держаться, когда, казалось бы, держаться уже не за что.
Тамара Васильевна почти не покидала больницу. Она аккуратно расправляла одеяло на кровати дочери, протирала влажной салфеткой её лоб, тихо разговаривала с ней, будто та могла услышать, и неустанно молилась о её выздоровлении. В её движениях читалась привычка к заботе, а в голосе — отчаянная надежда. Иногда она предлагала Вадиму чай из термоса, спрашивала, как он узнал про Оксану, но сама почти ничего не рассказывала. Лишь однажды, глядя в окно на падающий снег, прошептала:
— Я всегда знала, что она жива. Всегда.
Вадим молча кивнул, чувствуя, как в груди что‑то сжимается.
Вероятно, Вадим так и не решился бы говорить с Авдотьей о своей невесте — уж слишком тёмной и пугающей казалась эта история. Но в последнее время с ним стали происходить странные вещи, которые уже нельзя было игнорировать. Тело словно постепенно отдалялось от него: то рука на мгновение онемеет, то в груди возникнет леденящая пустота, будто внутри поселился крошечный осколок вечной мерзлоты.
— А, я‑то думаю, чего он такой покладистый ходит, — прищурилась бабка Авдотья, помешивая что‑то в ковше рядом с печью. Аромат сушёных трав наполнял избу, но Вадим его почти не чувствовал. — Ну и чаго с той приключилось, раз так долго молчал, а сейчас решил заговорить?!
Вадим помолчал, подбирая слова. В горле пересохло.
— Я стал чувствительность терять, — наконец произнёс он тихо.
— Ендо как? — Авдотья замерла, ложка повисла в воздухе.
— Вкус еды перестал чувствовать. И холод… Раньше я зяб, если дверь нараспашку, а теперь будто и не замечаю. И еще…конвертор сломался и всю ночь не работал, а я и не почувствовал. Хотя на веранде спать без обогрева – смерть…Ой…— запнулся, он, упомянув невесту в суе.
В углу, на лавке, приподнял голову кот Вася. Его васильковые глаза светились, как два маленьких фонаря.
— М‑да, Вадимка… — протянул молодой чёрт в кошачьем облике, задумчиво потирая лапой ухо. Его усы нервно подрагивали. — Мы‑то про Смерть ни слухом, ни ухом. Чем помочь — я и не знаю… — Он тяжело вздохнул, и даже пушистый хвост безвольно опустился на пол.
Вадим без сил плюхнулся в старое кожаное кресло у печи. Оно скрипнуло под его весом, словно сочувствуя хозяину. Он откинулся на спинку, провёл рукой по лицу — в позе читались и грусть, и отчаяние, и какая‑то усталая беспомощность.
Бабка Авдотья, не переставая помешивать свой отвар в медном ковшике, покосилась на него из‑под густых бровей.
— В книге‑то, чаво есть? — спросила она, постукивая деревянной ложкой по краю посуды, чтобы стряхнуть капли. Движения её были размеренными, привычными — столько раз она варила свои зелья, что всё делалось почти машинально.