Страница 34 из 37
Глава 14. Дома
Вадим стоял у порога и смотрел на восходящее солнце. Холод внутри него ушёл, и он чувствовал, как в груди разливается тепло. Это было то самое, чего он так долго искал — свобода.
— Вадим, — раздался голос Оксаны.
Он обернулся. Девушка стояла у двери, её волосы чуть растрепал утренний ветер, и она улыбалась — той самой улыбкой, которая заставляла его сердце биться чаще.
— Идём чай пить. Авдотья уже печёт блины, а Вася уже ест сметану.
Вадим рассмеялся. Легко, свободно.
— Иду.
Он ещё раз оглядел двор. Весна была в самом разгаре, и это зрелище казалось почти нереальным после того, что они пережили. Оказалось, они отсутствовали месяц и мир вокруг преобразился до неузнаваемости.
Снег, который лежал у забора, исчез полностью, оставив после себя лишь влажную, тёмную землю, из которой уже пробивались первые зелёные ростки. Вдоль забора выстроились молодые одуванчики — их жёлтые головки ещё не раскрылись полностью, но уже поднимали свои стебли к солнцу. Высокая, уже почти взрослая трава волновалась под лёгким ветерком, а в её гуще то и дело вспыхивали белые огоньки ромашек.
За домом, там, где раньше стоял старый сарай, теперь громко и заливисто щебетали воробьи, купаясь в луже, оставшейся от последнего дождя. Над забором, вилась тонкая ветка черёмухи, вся усыпанная белыми кистями, от которых исходил сладкий, терпкий запах.
В углу двора, у самого крыльца, старая яблоня покрылась розовыми бутонами. Они ещё не раскрылись, но уже набухли, готовые вот-вот лопнуть и явить миру лепестки. Воздух был наполнен запахами: влажной земли, свежей зелени, цветущих трав и чего-то сладкого, что доносилось из открытого окна кухни — там Авдотья действительно пекла блины.
По небу плыли лёгкие облака, похожие на клочья ваты, и солнце, косыми лучами заливало двор, делая зелень почти прозрачной, а тени от деревьев — глубокими и синими.
Вадим остановился на мгновение, втянул воздух и понял: он никогда раньше не замечал, как пахнет весна. Как пахнет жизнь. Как пахнет дом.
В избе всё было по-старому. И в этом старом заключалась такая невыразимая, тёплая правильность, что у Вадима на мгновение защипало в глазах.
Всё осталось точно таким же, как и месяц назад — но в то же время стало совсем другим.
Стол, накрытый льняной скатертью, всё так же стоял в центре, только теперь на нём красовалась свежая ветка черёмухи в глиняном кувшине, от которой по всей избе разносился сладкий, терпкий аромат. На окне, как и прежде, стояли горшки с геранью — но цветы теперь были крупными, алыми, живыми, они тянулись к солнцу, пробивающемуся сквозь чистое стекло. На стене висели те же половики, на печи стоял тот же чугунок, а у двери на гвозде висел тот же выцветший платок Авдотьи, который она вешала всегда, когда возвращалась домой.
Дрова в печи мирно потрескивали, разгоняя утреннюю прохладу. Бревенчатые стены, покрытые янтарным налётом времени, мягко отражали свет — и в этом свете исчезали все те тени, что пугали Вадима в Порубежье.
В углу, на сундуке, лежала стопка чистых полотенец. Рядом с печкой стоял глиняный горшок с кислым тестом, накрытый чистым рушником. От него доносился тот самый, утробно-домашний запах, который заставляет желудок требовать еды, а сердце — верить, что всё будет хорошо.
Под ногами скрипнула половица — та самая, что скрипела всегда, сколько Вадим себя помнил. И этот звук, такой привычный, такой живой, показался ему, практически, музыкой.
Вася, которого отогнала от сметаны бабка, уже устроился на печи, свернувшись калачиком на старом овчинном тулупе. Шерсть его поблёскивала в солнечных лучах, а хвост, свесившись вниз, лениво покачивался в такт каким-то кошачьим мыслям. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на входящего Вадима, фыркнул и снова закрыл — мол, вижу, жив, здоров, нечего шум поднимать, иди лучше к столу.
Авдотья стояла у печи. Она не обернулась, но Вадим знал — она улыбается.
— Шагай давай к столу, — сказала она, ловко переворачивая блин лопаткой. — Я тебе с творогом сделала. Твои любимы.
И Оксана уже сидела на лавке, разливая чай по кружкам. Те же кружки — с потёртой позолотой и трещинкой на одной, через которую всегда немного протекало. Вадим всегда ругался на эту кружку, но сейчас она казалась ему самой лучшей в мире.
Они сидели за столом, заваленным тарелками, на которых лежали горы блинов — с творогом, с мясом, с вареньем, с мёдом, просто так. Рядом стояли плошки со сметаной, домашним маслом, сгущёнкой и вишнёвым джемом, от которого шёл тот самый, детский, летний запах. Только самовар, пузатый, начищенный до зеркального блеска, стоял в центре стола и важно пускал струйки пара из носика.
Вадим сел. Взял кружку, согрел ладони о её горячие бока, и вдруг понял: он улыбается. Просто так. Без причины.
— А знаешь, — сказал он, обращаясь вроде бы к Оксане, но глядя в окно, где за стеклом цвела черёмуха, — я ведь никогда раньше не замечал, как пахнет черёмуха.
Оксана улыбнулась и протянула ему тарелку с блинчиками.
Вася открыл один глаз, издал короткое «фырк» и уткнулся носом в хвост. Он был не согласен — счастье, по его мнению, пахло не черёмухой, а сметаной. Но спорить не стал.
И за окном цвела весна. И дом пах жизнью. И пах домом.
А Авдотья стояла у печи и крестила спину Вадима тихим, почти неслышным словом, которое не было молитвой. Это было просто: «Ну вот и всё, дитятко. Слава тебе Господи».
— Мне всё же жалко нечистых, — произнесла Оксана, отхлёбывая горячий чай из потёртой кружки. Пар поднимался над её лицом, и глаза её казались влажными — то ли от чая, то ли от мыслей.
— Чаво это? — Авдотья оторвалась от печи и вытерла руки о передник. Она смотрела на Оксану с прищуром, но в глазах её светилось не осуждение, а любопытство.
— Как чего? — Оксана поставила кружку на стол и обвела взглядом собравшихся. — Они столько лет ждали, когда Кощей проведёт их через очищающий огонь. А теперь он освободился, и неизвестно, захочет ли снова рисковать. Им снова придётся ждать. Вечность. Может быть, уже без надежды.
— Ему и не надо рисковать, — усмехнулся Вадим, откусывая блин с творогом. Он жевал с нарочитой небрежностью, но в глазах его плясали хитрые огоньки.
— Почему? — непонимающе посмотрела на него Оксана. Её брови сошлись к переносице, и она наклонила голову, разглядывая его, как загадку.