Страница 35 из 37
— Потому что Ярило и Жива, сами того не зная, создали очищающий огонь, — сказал Вадим, откусывая ещё кусочек блина и жуя с наслаждением. — А я, пока чары в Ничто переводил, тот огонь… ну… перенёс. Туда, где он нужнее всего.
Он подмигнул, сделал паузу, чтобы налить себе ещё чаю, и добавил:
— В избу нечистых. Прямо в центр Порубежья. Теперь у них там вечный костёр — портал очищения. Горит тихо, без дыма, никого не обжигает. И доступ к нему теперь есть всегда. В любое время. Без проводников. Без богов. Просто — огонь и желание очиститься.
— Дак, значит… — медленно произнесла Оксана, и глаза её расширились. Она перевела взгляд с Вадима на Авдотью, потом снова на Вадима. — Значит, они теперь могут сами… когда захотят?
— Оно и верно, — усмехнулась Авдотья, поправляя платок на голове. — Нечистые поди уже все души свои очистили. Пока мы тут чаи распиваем. — Она хитро посмотрела на Вадима и покачала головой: — А ты, гляжу, не дурак. Хитро придумал.
— Я же следователь, — ухмыльнулся Вадим. — Должен уметь находить творческие решения.
Оксана улыбнулась, и на душе у неё стало легче. Она снова взяла кружку, прижалась к её теплу и задумчиво произнесла:
— А ты знаешь… мне даже стало спокойнее. За них. За тех, кого мы встретили.
Вадим молча кивнул. Он посмотрел в окно, туда, где солнечный свет заливал сад и где на ветке черёмухи сидел воробей и чистил перья. И в его груди разлилось тихое тепло. Не магия. Не сила. Просто — покой.
— А я только одно не пойму, — произнесла вдруг Авдотья, и её голос стал насторожённым, колючим. Она скосила глаза на Васю, который всё это время невозмутимо лежал на печи. — Это что ж ещё за облик ты там принял? Отродясь такого не видала. Облик чертей бесов и даже демонюк всяких видала — а такое в первый раз узрела. Да и сила-то кака… ты откуда это всё взял, а, Вася?
Кот лениво приподнял морду. Его синие глаза, холодные и глубокие, как зимнее небо, на мгновение блеснули. Он фыркнул, зевнул, показав розовое нёбо и острые клыки, и снова опустил голову на лапы.
— Ну скажем так, — произнёс он лениво, с расстановкой, словно объяснял прописные истины нерадивому ученику, — это вы меня ещё в Нави не видели. В Яви-то мои силы не раскрыты, я тут почти как домашний кот. А вот в Порубежье, на границе миров, я их смог немножко продемонстрировать. Облик пробился наружу — тот, что спрятан в самом моём естестве.
— И какой же ты в Нави, позволь спросить? — прищурилась Авдотья. В её голосе звучала смесь подозрения и любопытства, но без страха — она слишком хорошо знала Васю, чтобы бояться.
Вася приоткрыл один глаз и, чуть усмехнувшись, снова сомкнул веки, прячась в полудрёме.
— Ну-у-у, скажем так: в Нави я кое-кто. И много кто, и никто одновременно.
Он помолчал, затем добавил, совсем тихо, почти невнятно:
— Но сейчас мне это не нужно. Здесь я кот. И мне этого достаточно.
— Эко, какой деловой стал, — хмыкнула старушка.
Повисла тишина. Только самовар тихо пошёлкивал, остывая, да ветер за окном играл с ветками черёмухи.
Авдотья вздохнула, покачала головой, но улыбнулась краешком губ:
— Ну, Вася, ну, бесова душа. С тобой не соскучишьси.
А кот уже спал. Или делал вид, что спит. Но в его усах, подрагивающих на солнце, читалась лёгкая, довольная улыбка.
Поев, Оксана отодвинула пустую тарелку, провела пальцами по её краю и подняла глаза.
— Мне пора домой, — сказала она тихо. В голосе её не было твёрдости — только усталость и какое-то странное, невысказанное ожидание. Будто она боялась произнести эти слова и одновременно понимала, что откладывать больше нельзя.
Авдотья зыркнула на Вадима. Коротко, выразительно. Тот взгляд был красноречивее любых слов. Уголок её губ дрогнул, бровь приподнялась — и он понял всё без объяснений.
— Оксана, я провожу, — сказал Вадим, поднимаясь из-за стола.
Она посмотрела на него. На мгновение в её глазах мелькнула благодарность, смешанная с испугом. Она не ответила — только кивнула, поднялась, поправила платье и направилась к выходу.
Вадим последовал за ней, на ходу накидывая лёгкую куртку.
За дверью весенний воздух ударил в лицо свежестью и теплом.
Они вышли за калитку и двинулись по дорожке. Рядом с ним Оксана ступала тихо, но он слышал её дыхание — ровное, но частое, будто она пыталась успокоить сердце.
За домами показался перекрёсток. Оксана остановилась, глядя на дорогу, которая вела к её дому. В её взгляде читалась тревога — глубокая, взрослая, та, что не прячется за улыбками.
Она глубоко выдохнула. Неровно. Словно готовилась к прыжку.
Вадим остановился рядом. Он знал. Он знал это с той самой секунды, когда их ноги ступили на землю Яви, когда воздух стал тёплым, а мир — живым. Переступив границу между мирами, он почувствовал это окончательно — словно ниточка оборвалась.
Матери Оксаны больше не было.
Она ушла. Тихо. Без боли. Без мук.
Вадим знал это. Но он знал и другое: Оксана должна узнать сама. Не от него. Не по дороге. А там, дома, когда дверь распахнётся и тишина ударит в лицо. Он не должен лишать её этого момента — пусть даже он будет страшным, как нож, вошедший в сердце. Потому что это — её право. Её прощание.
— Оксана, — тихо сказал он, делая шаг вперёд.
Она остановилась, подняла на него глаза. В них стояли слёзы — ещё не пролитые, но уже собравшиеся, как грозовая туча.
— Ты знаешь, да? — спросила она. Голос её дрогнул, сорвался. — Ты знаешь, что её нет.
Это был не вопрос. Это было утверждение.
Вадим кивнул. Он не стал врать, не стал утешать пустыми словами. Он просто шагнул ближе и взял её за руку.
Она не заплакала. Она просто опустила голову, сжала его пальцы, будто они были единственной опорой в мире, и выдохнула. Тяжело. С облегчением.
Они стояли так долго — минуту, две, целую вечность. Птицы в саду постепенно умолкали, и наступившая тишина больше не давила — она была мягкой, укрывающей, как одеяло.
Они пошли дальше. Молча. Рука в руке. И когда впереди показался её дом, Оксана остановилась, посмотрела на заколоченные окна, на неприбранный двор, на тишину, которая повисла над крыльцом.
— Я знаю ты можешь её вызвать, — сказала она вдруг. В голосе её больше не было страха. Только решимость. Только твёрдость. — Поживёшь у меня. Я не хочу быть одна. Ты… — она запнулась, и на её щеках выступил лёгкий румянец, — не против?
Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то большее, чем просто страх одиночества. Но, что именно он понять не мог.