Страница 24 из 37
Глава 10. Не жители Порубежья
Старуха глянула на них исподлобья — так, что у Вадима по спине пробежал холодок. Она ахнула, часто-часто воспроизвела жест, чем-то отдаленно напоминающий крещение, но не привычным жестом, а странно: снизу-вверх, сверху-вниз одним пальцем, указательным. Ото лба к груди. Несколько раз.
«Местная хтонь», — отметил про себя Вадим.
— Прохор, ирод ты этакий, кого привел?! — голос бабки стал скрипучим и высоким, как у чайки. — Жи-и-вых!..
Повисла тишина. Авдотья с Оксаной застыли, разглядывая половицы. Прохор мялся в дверях, а черный кот Васька демонстративно отвернулся к стене, делая вид, что его тут нет.
— К Госыне Белоликой гости, — буркнул Прохор. — На постой просились. Мне их в Мороке, что ли, оставлять? Да и эти двое, — он ткнул пальцем в Вадима и кота, — не живые вовсе. — Совсем, что ль нюх потеряла старая?
— А вот эти? — бабка указала на Авдотью и Оксану, прищурилась. Затем втянула в себя воздух и стала принюхиваться, подходя немного ближе как старая гончая. — А вот эти — чую-чую…живые... — Но тут она подалась вперед, разглядывая спутниц. — Да не-е... Молодая какая-то не такая. И старая... — она скривилась, будто клюкву съела, приглядываясь к Авдотье, — и с ней, ой, чаво-то не то...тьфу…— сплюнула бабка и отпрыгнула по молодецки, словно кузнечик.
В мыслях у Вадима застряла заноза: «оба не живые». Вася — понятно, нечисть, черт, как никак. А он сам? Он пошевелил пальцами — вроде шевелятся.
— Слушайте, — Оксана шагнула вперед, и голос ее дрогнул, хотя она старалась держаться. — Вы нам объясните по-человечески: что за место? Что значит «не живые»? И кто такой этот ваш Морок? Вы сами-то... — она запнулась, глядя на просвечивающую кожу старухи. — Кто такие?
Старуха щурилась, окидывала всех взглядом. В колыбельке постанывал малыш.
— Ладно, ступайте ко столу, — наконец произнесла старуха и махнула рукой вглубь избы. Люлька заскрипела, и младенец вдруг умолк.
Все расселись за грубым столом. Прохор и бабка вышли в сени за едой. И тут Оксана, извернувшись змеей, быстро и зло зашептала, глядя каждому в глаза:
— Не сметь есть! Поняли? Ни крошки, — затем немного спокойнее добавила. — Мне так мама во сне говорила. Есть тут нельзя.
Авдотья кивнула, Вадим напрягся. Даже Вася прижал уши.
Бабка вернулась быстро, будто ждала этого момента. На столе появилась миска с серой кашей, горбушка хлеба и граненый стакан с молоком. Плеснула она молока и коту в плошку. Села. Прохор сел рядом, сложив руки на коленях.
Старуха не притронулась к еде, только смотрела на гостей пустыми глазами.
— И какой же леший вас занес-то? — спросила она тихо. — Хорошо, Прохор встретил. А то б зашли в дома пустые... и не вышли бы. А, то бы в Морок попали. И усё не вернулись ба.
— Почему? — спросил Вадим.
— Потому-что там — Морок. В домах пустых гуляет, да по улице.
— А, что за Морок такой? Туман, что ли? — продолжил вопросы Вадим.
— О, смекалистый молодчик, — ехидно похвалила старушка, и одобрительно добавила. — Люблю таких. Туман, он самый. Души, что на Калинов мост идут. Да не все туды идти хочут. Те кто обратно рвется. В Морок и попадают. А в нем и все забывают. И дорогу, что к мосту… и обратно. Вот оттуда и поселение, сие. Порубежье. Между миром живым, да мертвым. Замороженные тут живут, самой Госыней Белоликой. Мытарство свое несут, до скончания веков.
Вадим помрачнел. Чуйка его не подводила никогда и в этот раз не подвела.
— Дак, как же до скончания? Ежели Прохор сказывал, что ваша время на исходе. Знама не до скончания? — Подключилась к разговору Авдотья.
Старушка грустно усмехнулась и снова начала креститься тем странным.
— Бывают и пути. А як жеж. За вас в Яви кто-то молиться должон. Или — же... на костер, очищающий попасть можно. Вот как завтра ночью. Зиму провожаем чучело сжигаем, и душу отпускают, ежели она через огонь, очищающий прошла. Меня завтра ночью и сожгут...вот я не ем, да не пью, чтоб легче было — Она перевела взгляд на полные тарелки. — А вы чаво не едите-то? Не уважаете? Или на костер хотите?
— А нам аппетита нет, — твердо ответила Авдотья. — Нюхнули — и на том спасибо.
Старуха зыркнула на ровесницу хитро, будто с недоверием.
— А вам на кой к Госыне Белоликой, ежели не секрет?
Наступила тишина, которую прервал Вадим:
— Мы к ней с разговором о…— некромант, задумался подбирая новое слово, ведь как выяснилось, у Смерти и ее избранника тысячи имен. — …суженном ее.
Бабка и Прохор переглянулись. Этот взгляд был тяжелым, маслянистым — будто два паука поняли друг друга без слов. Где-то в углу, из люльки, раздался не плач, а влажный, булькающий всхлип, похожий на предсмертный хрип. Мужик, не проронив ни звука, тяжело зашагал к ребенку. Пол под его ногами не скрипел — он вздыхал, прогибаясь, словно гнилая плоть.
— Про Касьяна Бездушного... — бабка улыбнулась, и в этой улыбке не было ни тепла, ни доброты. Она скосила глаза на Ваську, сидящего на полу. — Э-эээ... аккуратней пришлые. Ведь тут дело совсем плохо.
Она подалась вперед, и её шея неестественно, птичьи вытянулась в сторону кота.
— Киса, киса, киса...
Вася дернул ухом. Его синие глаза, обычно холодные и спокойные, широко распахнулись. Он смотрел не на старуху — он смотрел сквозь неё, туда, где пустота за её спиной начинала пульсировать. А затем кот оскалился и зашипел. Звук был не кошачьим — он походил на шипение раскаленного железа, опущенного в воду.
И тут же свет в избе сломался.
Свечи, стоящие на столе, вспыхивали и гасли, будто кто-то сжимал и разжимал кулак вокруг каждого фитиля. Тени на стенах перестали подчиняться законам физики — они шевелились сами, разрастаясь, наползая друг на друга, рисуя силуэты с длинными, неестественными конечностями.
Вадим моргнул — и реальность перекосило.
Миски на столе больше не были полны кашей. Там, где лежал хлеб, копошилось белое, жирное месиво. Опарыши, толстые, с блестящими головками, выползали из горбушки, падали на доски и, извиваясь, ползли к рукам Авдотьи. От молока шел запах протухшего творога и чего-то сладковато-гнилостного, от чего желудок Вадима скрутило узлом.
Он поднял глаза.
Старуха больше не была старухой. Она сидела, но её тело сморщилось, ссохлось до состояния мумии, обтянутой пергаментной кожей, на которой проступали синие прожилки вен. Она улыбалась. Изо рта, лопнувшего по углам, торчали кривые, желтые клыки, как у рыси. А её глаза... Они стали вертикальными, как у козы, но без зрачков — два желтых, горящих угля в провалах глазниц.