Страница 20 из 37
Даже шаг — один маленький шаг навстречу неизвестности — казался невозможным подвигом. Ноги приросли к каменной, промёрзшей земле. Колени одеревенели.
И никто не смел нарушить тишину.
Пока Авдотья не поддала парку.
Вадим и Оксана вначале не поняли, что произошло, но воздух вокруг всех стал стремительно меняться.
Вадим удивлённо посмотрел на бабку, с секунду помолчал, а потом заулыбался, разразился в хохоте. Оксана заткнула нос рукой и тоже стала смеяться. Вася смотрел на них с непониманием. А Авдотья улыбалась.
И в этот самый миг — когда напряжение уходило, — внезапно раздался голос.
Бодрый. Чуть хрипловатый. Живой.
Он ворвался в веселье, как нож в масло — легко, без усилий, разрезая тягучую тишину и смех на две половины. Голос был настолько обычным, настолько человеческим, что по контрасту с мёртвым миром Порубежья он прозвучал почти неприлично.
— О, а вы хто таки?
Все вздрогнули одновременно. У Авдотьи хрустнул позвонок. Кто-то (кажется, Оксана) тихо ахнула. Даже кот, обычно невозмутимый, дёрнул ухом и приподнял голову.
Вадим резко обернулся на звук — так резко, что шею прострелило болью. Остальные повернулись следом, синхронно, как солдаты на плацу.
За покосившимся забором стоял мужик.
Забор был деревянным — когда-то, наверное, крепким, ладным, сработанным на совесть. Но годы, непогоды, сделали своё дело. Доски щербатые, с выпавшими сучками, с трещинами, в которые можно было просунуть палец. Цвет они давно потеряли — не серые даже, а какая-то бесцветная, выжженная временем белизна, как у старых костей, долго пролежавших на солнце. Кое-где доски отошли от перекладин, висели на одном гвозде, раскачиваясь от малейшего движения воздуха. А кое-где и вовсе отсутствовали, оставляя чёрные провалы, в которых могло прятаться что угодно.
Опираясь на обломанную ветку — сухую, корявую, явно подобранную на дороге, — мужик смотрел на незваных гостей. Не хмуро, не подозрительно, а с неподдельным, почти детским любопытством. Глаза его — маленькие, светлые — бегали по лицам пришельцев, цеплялись за каждую деталь: за странную одежду Вадима, за платок Авдотьи, за серое пальто Оксаны.
Мужик не боялся. Он разглядывал. Как диковинных зверей в зверинце.
С виду он казался совершенно обычным. Даже нелепым для такой напряжённой, пропитанной смертью сцены. Весёлым. Будто бы и не замечал той опасности, что витала в воздухе.
На нём был тулуп. Овчинный, когда-то белый, а теперь засаленный до коричневого оттенка — особенно на груди и на рукавах. Добротный, из толстой, качественной кожи.
Из-под шапки — меховой, сдвинутой на затылок, как у деревенского гуляки после хорошей пьянки — торчали волосы. Соломенные, спутанные, сбившиеся в колтуны.
Борода. Густая. Клиновидная — расширяющаяся книзу, как перевёрнутая капля. Тронутая благородной, красивой сединой.
Широкое лицо его было изрезано морщинами. Глубокими, как трещины на высохшей земле.
Нос — красный, обветренный, с едва заметной синевой на кончике, как у людей, которые много времени проводят на морозе.
Улыбка излучалась не губами даже — всем лицом. Широкая, до ушей, открытая, искренняя. Обнажала редкие зубы — желтоватые, не первой молодости, но крепкие, без единой щербинки. Улыбался мужик по-настоящему, с удовольствием, будто встреча старых знакомых, а не странной компании на границе мёртвых земель.
Он ждал ответа.
Забавно наклонив голову набок — чуть вправо, как делают звери, когда прислушиваются к незнакомому звуку.
— Как звать-величать? — спросил мужик, и голос его звучал просто, по-свойски, без чинов и без подобострастия.
Он обращался прямо к Вадиму — может, потому что тот стоял впереди всех, может, потому что чувствовал в нём главного. Но в глазах его, маленьких, живых, как угольки, плясали лукавые огоньки.
И в этот момент Вадим с поразительной ясностью осознал: этот мужик — совсем не тот простой деревенский дурачок, каким прикидывается. Весёлые глаза и добродушная улыбка — только маска.
Некромант уже открыл рот, чтобы представиться по всей форме. Он даже успел набрать воздуха в грудь и приосаниться, выпрямив спину.
Но Оксана вдруг шагнула вперёд.
Она сделала это так резко и неожиданно, что Вадим поперхнулся собственным дыханием. Девушка оказалась перед ним, загородив его своим хрупким, но почему-то очень решительным телом. И заговорила — звонко, отчётливо, без тени сомнения в голосе.
— Кощей, — кивнула она на Вадима, чуть поведя подбородком в его сторону.
Потом ткнула пальцем в себя — указательным, с коротко стриженым ногтем — и при этом так смешно, по-детски вздёрнула нос, что на мгновение стала похожа на рассерженного воробья.
— А меня — Снегурочка.
Все опешили.
Вадим моргнул. Раз. Два. Три. Слова Оксаны долетали до его сознания с каким-то замедлением, будто он пытался расшифровать чужой, незнакомый язык.
Авдотья, стоявшая чуть поодаль, приоткрыла рот — и так и замерла с этим выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «лёгкое интеллектуальное замешательство, граничащее с шоком». Её губы, тонкие и привыкшие к жёстким словам, беззвучно шевельнулись, но не издали ни звука.
Даже Вася — ленивый, наглый, видавший виды кот, которого вообще редко чем можно было удивить — медленно, очень медленно моргнул. Один раз. Синий его глаз прищурился, зрачок сузился в вертикальную щель. Он присел на задние лапы, хвост замер, не дёргаясь, и застыл в такой напряжённой позе, что напоминал чучело.
Но Оксана, не сбавляя темпа и не замечая — или делая вид, что не замечает — всеобщего ступора, уверенно указала на Авдотью:
— Яга.
Палец описал короткую, точную дугу. Авдотья вздрогнула. Глаза её сузились, в них вспыхнула настороженность, словно она посчитала, что та спятила, — но Оксана уже отвернулась.
И, наконец, девушка ткнула в сторону кота:
— А он — Баюн. — и добавила: — из Лукоморья, — и тут же у неё вспыхнули щеки.
Она выпалила всё это так быстро и с такой поразительной, почти вызывающей уверенностью, словно всю жизнь только тем и занималась, что представляла свою компанию на проселочных дорогах.
Немая сцена
Все как один уставились на неё.
Вадим — с выпученными глазами, от которых, казалось, сейчас лопнут сосуды. Челюсть его слегка отвисла, и он не мог заставить себя закрыть рот. В голове билась одна-единственная мысль, бестолковая и назойливая: Что происходит?