Страница 19 из 37
Вася замер на мгновение, прижавшись к земле, а потом медленно выпрямился, выгнув спину почти дугой. Шерсть на хребте у него встала дыбом — от загривка до самого хвоста, делая его похожим на маленького, но очень злого дикобраза. Хвост, обычно тонкий и подвижный, раздался в объёме, стал толстым, как метла, и нервно дёргался из стороны в сторону.
Уши прижаты. Усы топорщатся. Глаза — синие, кошачьи, с вертикальными щелями зрачков — расширились, вбирая в себя каждую тень, каждое движение тумана, каждую трещину на каменной земле.
Он медленно, плавно, как охотник перед броском, обошёл Авдотью по кругу, прижимаясь к её ногам, и при этом тихо, почти неслышно для человеческого уха, зашипел. Это было не обычное кошачье «шшш» — в этом шипении слышалась глубокая, серьезная угроза.
— Не нравится мне этот туман! — произнёс Василий голосом, в котором смешались звериный рык и человеческая речь. Слова получались с присвистом, будто кот говорил через зубы. — Не ладно. Очень не ладно.
Он продолжал ходить кругами вокруг ведьмы — не отходил далеко, но и не замирал на месте, словно защищал её от невидимого врага, который мог появиться из тумана в любую секунду. Шерсть на загривке не опускалась, хвост ходил ходуном.
Теперь все стояли на берегу.
Четверо — если считать кота, который замер у ног Авдотьи, ощетинившись, как ёж. Четверо живых на пороге того места, где жизнь была лишь ошибкой, случайностью, недоразумением.
Перед ними раскинулось Порубежье.
Деревня, где хозяйничала сама Смерть.
Туман сомкнулся за их спинами, как дверь, которую захлопнули навсегда.
Впереди на улице, стояли дома, они будто вырастили из тьмы. Они поднимались из земли, как грибы-поганки после затяжного дождя — кривые, корявые, неестественные.
Дерево, из которого они состояли, было чёрным. Не просто старым или обгоревшим — оно впитало в себя всю черноту этого места, как губка впитывает воду. Издали казалось, что избы обожжены большим, древним пожаром, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно: огонь не касался этих стен. Чернота шла изнутри. Из самой сердцевины каждого бревна, из волокон, из сока, который когда-то был живительным, а теперь застыл ядовитой смолой.
На некоторых брёвнах виднелись потеки — тёмные, маслянистые. Вадим сначала подумал: смола. Но потом пригляделся — и понял, что смолой здесь и не пахло. Жидкость была похожа на кровью, на вид густая темно-бордовая, словно черная. Она капала на землю медленно, образуя небольшие лужицы.
Крыши домов покосившиеся. Провисшие. Они напоминали спины стариков, измождённых не годами даже — веками. Веками холода. Веками одиночества. Веками того, что никто не протянет руку, чтобы поддержать, выпрямить, починить.
Кровля кое-где провалилась вовсе, открывая чёрные провалы чердаков. Из одного такого провала свешивалась верёвка — старая, истрёпанная, с узлом на конце. Она медленно раскачивалась, хотя ветра не было. Совсем. Это движение, едва уловимое, пугало больше, чем полная неподвижность.
Окна смотрели на пришельцев, как пустые глазницы. Треснутые стёкла разбивали случайный свет на сотню мелких, режущих осколков. В некоторых домах окна были заколочены досками — крест-накрест, как могильные двери. Доски давно почернели, гвозди проржавели, но держались цепко, будто боялись выпустить наружу то, что заперто внутри.
Но хуже всего были окна, оставшиеся целыми.
Целыми — живыми.
Вадим заметил это не сразу. А когда заметил — у него по спине пробежал холодный, липкий пот. В некоторых окнах, на самой глубине, в непроглядной черноте комнат, мерцало что-то. Не свет. Не тень. Само движение. Будто кто-то стоял у стекла, склонив голову, и смотрел. Не мигая. Не дыша.
Оксана тоже это увидела. Она вцепилась в рукав Вадима так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Там кто-то есть, — прошептала она. — В каждом. Где стёкла целы.
— Молчи, — одёрнула её Авдотья, но сама в ту сторону даже не глянула. Или глянула краем глаза, но вида не подала.
В глаза бросались и перевёрнутые подковы. Не одна, не две — на каждом первом заборе, на каждой калитке. Подковы ржавые, с обломанными концами, прибитые гвоздями, которые давно превратились в рыжие налёты. Обычные люди вешают подкову кверху дугой — к счастью, к полноте дома. Здесь же — остриём вниз. Перевёрнутый оберег. Не привлекающий удачу, а отводящий её.
На заборах, на дверях, на столбах — обереги. Только не те, добрые, к которым привык глаз. Не расшитые полотенца, не резные петухи, не домовые на счастье. Здесь обереги плели из другого.
Из кости. Из мелких позвонков, нанизанных на сухожилия. Из сухих соломенных жгутов, сплетённых в причудливые узлы — скрученных туго, с узлами на каждый месяц, на каждую фазу луны. Из птичьих лапок, сжатых в кулачок, с когтями, всё ещё острыми. Из тонких, верёвочек — и Вадим с содроганием понял, что это за верёвочки.
Посреди дворов, а иногда и прямо на тропинках, стояли пни. Толстые, корявые, они сохранились от тех деревьев, что когда-то росли здесь, ещё до построек.
На каждом пне — огарки свечей.
Свечи были разными. Одни — жёлтые, с оплывшими боками, стояли в лужах застывшего воска, который затекал в трещины, застывал прозрачными налётами. Другие — чёрные, будто сгоревшие дотла, но держащие форму. Третьи — красные, но красный этот был не праздничным, а тёмным, как запёкшаяся кровь.
Воск застыл причудливыми наплывами. Они напоминали слёзы — крупные, тяжелые, скатившиеся по стволу пня и окаменевшие на полпути.
Каждый из них испытывал страх.
Но это был не тот привычный, бытовой страх, что сжимает горло перед экзаменом или заставляет вздрагивать от неожиданного стука. Нет. Этот был липким. Тягучим. Животным — как сама способность чувствовать, доставшимся от далёких предков, которые замирали в пещерах, заслышав рык саблезубого тигра.
Страх сковал их тела ледяными, невидимыми оковами. Не железными — те хотя бы звенели и напоминали о себе тяжестью. Эти оковами были сотканы из самого холода Порубежья, из тишины, из пустоты. Они давили на грудь, сжимали рёбра, не давали расправить плечи.
Воля — та, что ведёт человека вперёд, заставляет делать выбор, двигаться, бороться — оказалась парализованной. Как будто кто-то невидимый перерезал тонкие нити, связывающие желание и действие. Хотелось бежать. Хотелось кричать. Хотелось хотя бы повернуть голову, чтобы оглядеться.
Но тело не слушалось.