Страница 18 из 37
Глава 8. Порубежье
Берег Порубежья встретил их не шумом прибоя и не пением птиц — а молчанием. Давящим, всепроникающим молчанием, которое тяжелее каменной плиты. Казалось, сама земля затаила дыхание, боясь издать лишний звук.
Лодка выскользнула из туманной мглы, как призрак, бесшумно разрезая чёрную, маслянистую воду. Ни всплеска, — только лёгкое, едва уловимое шипение, когда борта коснулись замёрзшей ряски. Вадим всматривался вперёд, но берег не хотел показываться. Вместо него стояла стена — серая, тягучая, живая.
Над водой висел туман. Но это была не та утренняя дымка, что тает от первого луча солнца. Белый, густой, как парное молоко, он не колыхался и не стелился — он стоял. Недвижимый. Он облеплял лица липкой прохладой, оседал на одежде мельчайшей изморосью и заставлял дышать осторожно.
И только в редких, рваных прорехах этой пелены взору открывался берег: чёрная, выжженная морозом земля, покрытая серебристым инеем. Ни травинки. Ни следа. Голая, мёртвая твердь.
Лодка ткнулась носом во что-то твёрдое и жалобно скрипнула. То, что когда-то называлось пристанью, сейчас представляло собой жалкое зрелище. Несколько брёвен, когда-то крепких, а теперь почерневших от гниения и времени, кое-как держались на сваях, которые давно подточила вода и холод. Сваи торчали криво, как выбитые зубы, покрытые толстым слоем наледи, поблескивающей в тусклом свете. Одна из досок отвалилась вовсе и плавно покачивалась на волнах. Другая грозно накренилась.
Вадим невольно поёжился, хотя ветра не было.
Он вступил первым на пристань. Сделал это осторожно — нога нащупала скользкое бревно, примерзшая чешуя льда треснула под подошвой с резким, неприятным хрустом. На миг поскользнулся, удержал равновесие и спрыгнул на землю.
И тотчас ощутил её.
Земля под ногами оказалась твёрдой. Не просто промёрзшей — каменной. Гранитной. Ни намёка на податливость: хоть молотком бей, хоть ломом — без толку. Но самое страшное было не в этом. Ступни обожгло: ледяной холод просочился сквозь плотную подошву ботинок, через толстые шерстяные носки — и добрался до кожи.
Вадим перевёл дыхание. Оно вырвалось белым облачком и тотчас растворилось в тумане, не улетев ни вверх, ни в сторону. Ветра не было. Совсем. Ни малейшего дуновения, которое колыхнуло бы воротник или шевельнуло волосы.
Он поднял голову. Вокруг — ни звука. Ни треска веток. Даже собственные шаги на этой каменной земле звучали приглушённо, будто кто-то накрыл мир толстым ватным одеялом.
— На месте… — выдохнул он одними губами.
Лодка тем временем уткнулась в берег окончательно. Оксана выбралась на пристань следом, хватаясь за Вадима, потому что доски ходили ходуном и норовили выскользнуть из-под ног. Она не проронила ни слова — только смотрела широкими глазами на чёрную, колкую землю, и губы у неё дрожали, но то ли от холода, то ли от страха.
Некромант следом помог выйти Авдотье. Она выбиралась из лодки медленно, с трудом переваливаясь через борта, будто каждое движение давалось ей с трудом. Вадим поддержал её под локоть, и ведьма наконец ступила на каменную, промёрзшую землю.
Она не стала отряхиваться, не поправила платок, не оглянулась на лодку. Вместо этого её глаза — мудрые, глубокие, с цепким блеском, как у старой хищной птицы — сразу начали сканировать окрестности.
Вадиму показалось, что она видит больше, чем он. Гораздо больше.
— Воздух здесь не для живых, — заключила Авдотья негромко, почти равнодушно, но в голосе её прозвучала та особая, ледяная нота, которая заставляет кровь стынуть в жилах. Она будто констатировала факт: не жаловалась, не боялась — просто называла вещи своими именами.
Вадим сразу понял о чем говорила старушка.
Когда будучи следователем, он приехал в деревню «Дымкино» первое, чем он наслаждался, был воздух. Чистый. Прозрачный. Свежий, как родниковая вода.
Здесь же всё было иначе.
Кислорода почти не чувствовалось. Лёгкие работали с усилием — короткие, судорожные вдохи сменялись затяжными выдохами, будто воздух не хотел входить внутрь, сопротивлялся, оставался чужим. Вадим поймал себя на том, что дышит чаще обычного, хотя даже не сделал и десятка шагов. Голова слегка кружилась, в висках тихо стучало.
И запах.
Воздух здесь пах ледяной, глинистой землёй — той, которую вечная мерзлота не отпускала тысячелетиями. Пахло прелым снегом, который таял и замерзал снова и снова, впитывая в себя горечь увядания.
— Я… я знаю это место, — раздался вдруг тихий, срывающийся шёпот.
Вадим обернулся.
Оксана стояла в двух шагах от него, бледная, как полотно. Глаза у неё были широко раскрыты, но смотрели они не на, что-то конкретно, а словно внутрь себя. Зрачки расширились, губы чуть дрожали.
— Сон, — продолжала она, и голос её звучал отстранённо. — Мама… мама мне снилась в этом месте.
Она резко, судорожно схватилась за голову обеими руками, пальцы вцепились в волосы. Вадим шагнул к ней, но Авдотья остановила его коротким, резким жестом — не тронь.
— Она что-то говорила, — прошептала Оксана, зажмурившись. Лоб её пересекла глубокая морщина — она пыталась вспомнить, выцарапать воспоминание из темноты, как застрявшую занозу. — Говорила… важно… очень важно. Что-то про…
Она замолчала, открыла глаза. В них стояли слёзы — не горячие, а какие-то ледяные, беспомощные.
— Я не помню, — выдохнула она с отчаянием. — Как же так? Всё было так ясно… каждое слово. А теперь — пустота. Только место это помню. Эти камни. Этот туман. И маму. Она стояла там, — Оксана не глядя махнула рукой в сторону леса, — и улыбалась. Но улыбка была… грустная.
Она опустила руки, вздохнула — тяжело, прерывисто, как человек, который только что пробежал долгую дорогу и понял, что финиша не будет.
— Всё вспомнится, — тихо сказала Авдотья, положив ладонь на её плечо. — Не сейчас, так потом.
— Оксан, может это был всего лишь сон, — сказал Вадим добрым голосом. — Даже, если не вспомнишь, не бери в голову, — парень улыбнулся.
Девушка грустно улыбнулась и кивнула.
В душе некромант сомневался. Места вроде Порубежья просто так не снятся. Но ему было, по какой-то причине, невыносимо больно смотреть на Оксанины слезы и волнения. Он ругал и винил себя, за то, что взял её с собой.
Из лодки, не дожидаясь ни приглашения, ни помощи, выпрыгнул Вася.
Кот приземлился на все четыре лапы — бесшумно, пружинисто, как настоящий хищник, хотя до этого всё путешествие продремал на дне лодки, свернувшись клубком. Но сейчас от его сонной лени не осталось и следа.