Страница 21 из 37
Авдотья стояла с приоткрытым ртом — что случалось с ней, наверное, раз в сто лет. Обычно невозмутимая, всегда знающая, что делать, сейчас она выглядела растерянной. В её глазах — мудрых, цепких, привыкших читать чужие души, как раскрытые книги — мелькнуло что-то вроде изумления.
Оксана оглядела товарищей. Увидела их вытянутые лица. И вдруг её собственная физиономия стремительно переменилась: она широко, по-совиному, выпучила глаза, и что есть силы сжала рот.
Ни звука.
Но этот жест был красноречивее любых слов. Он вопил: Молчите! Ничего не спрашивайте! Не лезьте! Я знаю, что делаю!
Вадим всё ещё ничего не понимал. В его голове царил хаос, в котором обрывки логики бились о стены недоумения, как мотыльки о стекло. Кощей? Снегурочка? Зачем? Для чего? Он уже открыл рот, чтобы проясниться, — но в этот момент почувствовал на своём рукаве лёгкое, едва ощутимое прикосновение.
Авдотья.
Она легонько тронула его за локоть — сухими, жилистыми пальцами — и чуть заметно, на полмиллиметра, качнула головой. Мол, заткнись. Не мешай бабе.
Интонация была настолько выразительной, что Вадим, сам не понимая как, закрыл рот и повернулся заулыбался глупой улыбкой мужику.
— А я Прохор, — сказал мужик просто. Одно имя. Будто его знала вся округа — и этого было достаточно. — Чаго ж изволите, гости дорогие, в нашем Порубежье? — спросил Прохор, поправив тулуп на плече — тулуп сполз, открывая могучую, по-стариковски жилистую шею.
Он говорил спокойно, даже добродушно, но в голосе послышалась едва уловимая, ледяная нотка. Будто он не спрашивал — сканировал.
— Не к ночи будь помянуто, — продолжал он, кивая куда-то в сторону деревни, — место тут глухое, волчье. Редкий сам сюда забредёт, а если бредёт — то неспроста. Тут не по грибы ходят. Не по ягоды.
Он замолчал, выжидающе глядя на Вадима.
Вадим выпрямился, расправил плечи — насколько это было возможно под тяжестью чужого, изучающего взгляда — и ответил твёрдо, глядя прямо в эти маленькие, колючие глаза:
— Нам бы к Темной Богородице, не подскажите дорогу.
Прохор нахмурился. Он опустил голову, и подбородок его с густой бородой ушёл вниз, к груди. Задумался.
Потом начал чесать под шапкой.
— Не, — протянул он наконец негромко, даже как-то с сожалением. Голос его звучал глухо, будто слова ворочались во рту, не желая выходить.
— Что-то не знаю такой. В здешних местах, — он обвёл рукой окрестности — черноту домов, туман, мёрзлую землю, — имена все наперечёт знаю. Каждый корень, каждый колодец, каждую избу, где кто живёт. А вот Темную Богородицу — нет. Не водится здесь такая.
Он честно, открыто посмотрел на Вадима, и в его взгляде не было ни хитрости, ни обмана. Только недоумение.
Авдотья не выдержала.
Она шагнула вперёд — разом, порывисто, как старый конь, услышавший боевую трубу. Глаза её сверкнули тем самым, недобрым, колдовским огнём.
— К хозяйке земель этих! — рявкнула она так громко, что Вадим вздрогнул. А потом, понизила голос до злого, шипящего шёпота — но такого, что мужик за забором услышал бы даже через метель. — Голова дубовая.
Вадим так и не понял, кому это было адресовано — ему или мужику. Кажется, и тому, и другому сразу.
И тогда Прохор расхохотался.
Запрокинул голову, открыл рот, и из его глотки вырвался хриплый, раскатистый, настоящий мужицкий хохот.
— Хххэ! — выдохнул Прохор, утирая выступившую на глазах слезу. — Так бы сразу и сказали: к Госыне Белоликой! А то «Тёмная Богородица»...
Он покачал головой с укоризной — но не злой, а скорее отеческой, будто отчитывал неразумных детей.
— Знаю, знаю, — добавил он уже спокойнее, глаза его снова стали лукавыми, почти весёлыми. — Как не знать. — Он перестал смеяться. Лицо его стало серьёзным, даже суровым.
— Завтра, — сказал он тихо, почти шёпотом, — к ночному костру барышня наша пожалует. Ждите у старого капища, где три берёзы срослись. Не пропустите.
— Что за костёр такой? — спросила Оксана.
Она впервые за всё время подала голос. Выглянула из-за спины Вадима робко, по-детски — как нашкодивший котёнок, который ещё не понял, ругают его или нет. Но глаза её горели любопытством.
— Дак чего ж, — Прохор развёл руками, широко, по-хозяйски, будто приглашая на праздник всех. — Чучело сжигать будем. Зиму провожать. Весну — встречать. Наши все соберутся. Гулять будем, песни горланить — такие, что волки подвывать начнут, — блины есть, мёд пить. — Прохор радостно улыбался.
— Нам бы, — Авдотья кашлянула в кулак, и в её голосе впервые за всё время мелькнула неуверенность, — ночевать где-то надобно. Коли завтра аж ночью она будет, не стоять же нам на холоде до тех пор.
Мужик хитро, по-лисьи улыбнулся.
Улыбка его была кривой, однобокой — левый угол губ поднялся выше правого. Он снова превратился в того самого, простоватого мужичка, каким предстал в первый момент.
— А у меня и оставайтесь, — сказал он просто, будто приглашал соседей на чай.
И добавил, чуть прищурившись:
— Места всем хватит. Коту — печка. Яге — лавка. Кощею — сени. А Снегурочке... — он глянул на Оксану, и глаза его сверкнули тем самым, лукавым огоньком, — Снегурочке почётное место, у окна. Чтоб снег видела.
Он хохотнул, повернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал огибая избу, что бы им открыть ворота.
Старый забор скрипнул ему вслед.
— Чаго девка задумала, меня Ягой звать? — спросила Авдотья, старушка всегда было до жути любопытная.
Оксана осмотрела всех и шёпотом сказала:
— Я вспомнила слова матери во сне: «Будут имя спрашивать, своё не говори».