Страница 12 из 37
— Ты упал в обморок, — раздался голос кота. Тот сидел неподалёку на камне, вылизывая лапу с нарочитой невозмутимостью, будто не происходило ничего необычного.
— А нечего впереди паровоза нестись! — рявкнула Авдотья, скрестив руки на груди. Её голос, резкий и властный, заставил Вадима вздрогнуть. —
— Куда свой путь держите? — раздался голос позади.
Все резко обернулись.
Перед ними стоял старый дед. На нём были потрёпанные валенки с налипшими комьями грязи, толстые ватники, местами протёртые до нитей, и тужурка, когда‑то чёрная, а теперь выцветшая, с пятнами от дождя и снега. На голове — старая ушанка, один «ухо» которой свисало набок, а мех на краях вытерся почти до голой кожи. Лицо деда было изрезано глубокими морщинами — они шли от глаз к уголкам рта, пересекали лоб, напоминая древние руны. Седая борода клочковато свисала на грудь. Глаза — маленькие, пронзительные, цвета выцветшего неба — изучающе скользили по каждому из путников.
— В Порубежье, — коротко бросил Вадим, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё сжималось.
Дед сощурился, склонил голову набок, словно разглядывал редкую зверушку. Его губы скривились в усмешке, обнажая редкие жёлтые зубы.
— А кто же вы такие, аль решили к Смерти свои носы сунуть? — голос у него был хриплый, с придыханием, будто он давно не говорил с людьми и забыл, как это делается.
— Жених я её, — твёрдо, почти вызывающе произнёс Вадим, выпрямившись и глядя прямо в глаза старику.
— Тю, жених, — дед хрипло рассмеялся, и смех его напоминал треск сухих веток под ногами. Он покачал головой, и в глазах мелькнуло что‑то вроде насмешливого понимания. — Ишь ты, жених…
— Он правду говорит, — поспешила вмешаться Оксана.
Дед медленно перевёл взгляд с Оксаны на Вадима, потом снова на Оксану. Его брови сошлись над переносицей, а глаза сузились ещё сильнее.
— А, как же ты жених, коль невеста не люба тебе? — он сощурил глаза, будто видел Вадима насквозь. — На другую глаз положил, а? Неужто ради того идёшь, чтобы от клятвы избавиться?
Вадим почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он поспешно ответил, стараясь перебить поток деда:
— Потому и идём, чтобы развенчаться! Не в том дело, что другая, а в том, что не по воле всё вышло. Не по любви, не по выбору — по принуждению. Мы хотим всё исправить, снять эту связь.
Дед помолчал, задумчиво поглаживая бороду. Его взгляд скользнул по Авдотье, затем по Васе, задержался на коте, который невозмутимо сидел чуть в стороне.
— А вы?! — резко обратился он к остальным, ткнув корявым пальцем в их сторону. — Чаво, сопроводители егонные, что ли? Аль просто любопытства ради тащитесь за ним?
Авдотья выпрямилась, и ответила спокойно, но твёрдо:
— Сопроводители. Долг свой исполняем. Вадим не один пойдёт к Порубежью — мы с ним.
Дед хмыкнул, медленно обошёл вокруг группы, разглядывая каждого. Его валенки скрипели по мерзлой земле, а дыхание вырывалось белыми клубами пара. Казалось, он взвешивает каждое слово, каждую мысль, решая, пропустить ли их дальше или преградить путь.
Дед медленно повернул к Авдотьи морщинистое лицо, прищурился, словно разглядывал что‑то за её спиной. Его губы дрогнули в усмешке, обнажив редкие жёлтые зубы.
— А‑а‑а, тропу, никак хотите? — протянул он, растягивая гласные. — Ну тропу пусть жених и найдёт сам. — Он резко выбросил вперёд корявую руку, указывая вдаль. — Вот, глядите: одна из них верная, остальные — смерть.
Все притихли. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым и вязким. Даже ветер стих, будто затаил дыхание в ожидании выбора.
Вадим присмотрелся. Перед ними расходились три тропы:
Левая тропа, узкая и извилистая, вела к тёмной речке. Вода в ней текла медленно, почти неподвижно, отражая свинцовое небо. Берега заросли ивняком и осокой, а над водой клубился белёсый туман, будто дышал сам водоём.
Средняя тропа уходила в сторону небольшого посёлка. Вдалеке виднелись крыши домов, покосившиеся заборы, одинокий столб с оборванными проводами. Всё выглядело заброшенным, нежилым — ни дыма из труб, ни движения.
Правая тропа ныряла в густой лес. Деревья стояли вплотную друг к другу, их ветви сплелись в непроницаемый шатёр. Между стволами клубилась тень, и казалось, что лес не просто ждёт — он наблюдает.
— В посёлок, — уверенно подсказывала Авдотья, ткнув пальцем в среднюю тропу. — Он, он и есть! Самый очевидный.
— Да не может быть так легко, старуха, — возразил Вася, хмуря брови. — Точно не оно. Слишком просто. Смерть не станет облегчать путь тем, кто хочет от неё избавиться.
Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. В памяти всплыли строки стиха, который он нашел в книге:
Вдоль речки Смородины, путь твой лежит
Туда, где царство иное стоит.
Да и кикимора, помнится, упоминала эту речку. Не зря же…
— Я выбираю к речке, — твёрдо сказал Вадим, открывая глаза и указывая на левую тропу.
— Точно? — дед склонил голову набок, изучающе глядя на него. В его глазах мелькнуло что‑то вроде одобрения, но и предостережения тоже.
— Точно, — повторил Вадим, сжимая кулаки.
Дед откинул голову и громко, раскатисто рассмеялся. Его смех эхом разнёсся по перекрёстку, спугнув ворону с ближайшего дерева.
— Верно! — хлопнул он себя по колену. — Ну ступайте. А не угадал бы, так тут я вас и оставил бы на перекрёстке.
Вадим вздрогнул. В памяти вспыхнул ночной звонок начальника, его странный смех, жуткие подробности про трупы в Дымкино… Теперь он понял, о чём говорил Хозяин перекрёстка. Это был не просто кошмар — предупреждение.
— Идите, — добавил дед уже серьёзнее.
Авдотья перекрестилась, Оксана вздохнула, а Вася спокойно прыгнул в руки Вадима.
— Пойдёте по тропе и не сворачивайте с неё, — произнёс дед, понизив голос до заговорщического шёпота. Его глаза сверкнули в полумраке, а морщины на лице будто углубились, придавая облику что‑то потустороннее. — А то так и останетесь… станете заблудшими.
— Так то дорога безопасная, — продолжил он, снова переводя взгляд на путников, — если с вами нет, конечно, некроманта… — дед внезапно откинул голову и расхохотался. Смех его звучал неестественно громко, раскатисто, с каким‑то металлическим отзвуком, будто эхо множило его многократно.
И в тот же миг старик начал растворяться. Сначала его фигура стала мерцать, как пламя свечи на ветру, затем края силуэта размылись, теряя чёткость. Валенки, ушанка — всё превращалось в сероватую дымку, подхваченную едва заметным ветерком.