Страница 79 из 89
[Vössing К. Staat und Schule in der Spätantike// Ancient Society. 2002. Vol. 32. S. 244, 249–250; Tornau Chr. Augustinus und das “hidden cuniculum”: Bemerkungen zum Verhältnis des Kirchenvaters zum Bildungswesen seiner Zeit// Hermes. 2002. Bd. 130/3. S. 316–317; Sehlmeyer Μ. Geschichtsbilder fur Pagane und Christen… S. 116–121, 124, 139, 182–183, 185, 191, 193. См. также: FontainJ. Comment doit-on appliquer la notion de genre littéraire à la littérature latine chrétie
.
Конечно же, в такой ситуации условное и весьма схематичное разделение текстов позднеримских авторов на исторические и риторические представляется нам искусственным и даже умозрительным: и тот и другой жанр предполагали перечисление событий, и оба жанра включали в себя рассуждения о моральных достоинствах или недостатках отдельных персонажей. Но если рассуждения о морали в изобилии содержатся как в исторических произведениях, так и в хвалебных речах, мы логично можем признать, что соотношение добродетелей и пороков неизбежно рассматривалось позднеримскими авторами как основной критерий при оценке смысла событий. Взаимосвязь событий, их общий вектор развития оценивались как упадок или как прогресс в зависимости от вопроса о добродетелях и пороках.
Например, как подчеркнул Ж.-Л. Шарле, в позднеримской латинской поэзии конца IV — первой половины V в. (Клавдий Клавдиан, Пруденций, Рутилий Наматиан, Сидоний Аполлинарий и другие авторы) идеи триумфа и возрождения военной силы империи были распространены даже в тот период, когда империя (точнее — её западная половина) постоянно терпела тяжелые поражения от варваров-германцев. Исследователь условно назвал такой стиль триумфальной поэзией: по его мнению, идеи триумфа как нельзя лучше отвечали запросам и требованиям официальной придворной пропаганды, триумфальная поэзия активно внедряла в сознание читателей мысль о вечном и неизменном существовании империи даже во время массовых варварских вторжений
[99]
[CharletJ.-L. Tendances esthétiques de la poésie latine tardive (325–470) // Antiquité Tardive. 2008. Vol. 16. P. 161–164.]
.
Другими словами, наблюдения Ж.-Л. Шарле подсказывают, что многие позднеримские авторы, пусть и формально, но все же придерживались не только идеи упадка: они высказывали идеи возрождения, возвращения, восстановления былого имперского величия. Конечно же, сложно сказать, в какой мере представители триумфальной поэзии верили в эти идеи, но для нас принципиально важен другой аспект — вряд ли мы можем говорить об упадке западной половины империи во второй половине IV в. только на том основании, что многие позднеримские авторы заявляли о падении нравов и ослаблении государства. Темы разложения, деградации и упадка сочетались у многих авторов с мотивами прославления, возвеличивания и успеха
[100]
[Например, как недавно показал Дж. Кларк, Аврелий Августин, вопреки мнению, распространенному в исследовательской литературе, не был сторонником идеи падения империи или её последовательного упадка, поскольку он такие идеи не высказывал и никак их не аргументировал — богослова принципиально не интересовали вопросы светской истории, в своем знаменитом труде «О граде Божьем» Августин говорил только о личном спасении каждого человека благодаря вере в Бога. Другими словами, как проследил Дж. Кларк, Августин рассуждал не об обществе (коллективе, совокупности граждан), а об отдельных людях (верующих) и полагал, что каждый верующий, вне зависимости от социально-политической ситуации, сложившейся в империи, после смерти сможет попасть в небесный град Божий, если в граде земном, т. е. на земле, он будет вести добродетельную и благочестивую жизнь. См.: Clark G. Fragile Brilliance — Augustine, decadence, and “other antiquity” // Décadence. “Decline and Fall” or “Other Antiquity”? / Ed. by Μ. Formisano, Th. Führer. Heidelberg, 2014. P. 35–40, 47–49, 51.]
: взаимодействие этих сюжетных линий было характерно не только для панегириков, но и для исторических произведений (если пользоваться традиционной классификацией источников, принятой в исследовательской литературе).
На примере поэм Клавдия Клавдиана К. Полльманн отметила, что в позднеримской латиноязычной эпической поэзии речи действующих лиц (героев повествования) занимают намного больше места, чем перечисление реальных событий военно-политической истории: прославляя победы западноримского полководца Стилихона над маврами, готами и вандалами, Клавдиан скорее пересказывает речи, произнесенные (или якобы произнесенные) различными персонажами его произведений, чем сообщает подробности военных кампаний или отдельных сражений
[101]
[Pollma
.
Выводы К. Полльманн, в свою очередь, позволяют нам предположить, что эпические поэмы, равно как и другие виды панегирической литературы, включали в себя намного больше рассуждений о морали, чем исторические произведения, но, по сути, только в этом мы и можем видеть реальное различие между панегириками и историями. Другими словами, авторы бревиариев, эпитом, хроник и больших исторических обзоров уделяли главное внимание перечислению событий, лишь время от времени отвлекаясь на рассуждения о морали. Моральные идеи были для авторов исторических произведений вспомогательным сюжетом, эти идеи подводили некий итог обзору событий, выражали общую оценку смысла событий.
Но авторы бревиариев, эпитом и больших обзоров (обозрений истории) не были профессиональными историками в строгом смысле слова, т. е. они не изучали историю как отдельную область знания, как отдельную науку, более того, они даже не воспринимали историю как отдельную науку или по крайней мере — как отдельную учебную дисциплину; для них история была просто
знанием
о деяниях прошлого, не более, фактически — перечислением деяний прошлого. Как образно отметил Μ. Формизано, в эпоху поздней Античности поэт одновременно был и ученым, т. е. два процесса — «научная» работа над текстом и создание в самом тексте образных, эмоциональных средств словесности (эстетический эффект) — были неотделимы друг от друга, граница между ними была весьма условной
[102]
[Formisano Μ. “Eine andere Antike” Für ein ästhetisches Paradigma der Spätantike // Wissensästhetik: Wissen über die Antike in ästhetischer Vermittlung / Hrsg, von E. Osterkamp. Berlin; N. Y., 2008. S. 52.]
.