Страница 74 из 89
[Janka Μ. Quae philosophia fuit, satura facta est. Julians “Misopogon” zwischen Gattungskonvention und Sitz im Leben // Kaiser Juhan 'Apostata' und die philosophische Reaktion gegen das Christentum / Hrsg, von Chr. Schäfer. Berlin; N. Y., 2008. S. 187, 189, 192, 195–196, 198, 203–204. Тезис о смешении жанров в произведениях Юлиана поддерживает и П.-Л. Малосс, который, например, считает, что каждое из писем Юлиана выполняло сразу несколько функций, т. е. содержало в себе и сообщение, и просьбу, и поучение, и благодарность (см.: Malosse Р.-L. Les bagues de l'Empereur Julien. La mise en pratique de la rhétorique épistolaire dans la correspondance perso
.
Другой языческий автор, на этот раз латиноязычный, — Квинт Аврелий Симмах (340–402)
[75]
[В данной монографии мы использовали издание: Q. Aurelii Symmachi quae supersunt/Ed. О. Seeck. (MGH. AA. 6.1.) Berolini, 1883.]
, влиятельный сенатор и политический деятель в пределах западной половины империи — тоже рассматривается с позиций теории текстовых (коммуникативных) стратегий. Как показала Т. Мойрер, в общении с адресатами своих писем Симмах придерживался двух стратегий диалога: в письмах к другим сенаторам (например, к Виру Флавию Никомаху), т. е. к лицам равного ранга, статуса и образования, Симмах активно приводил примеры из римской истории и мифологии, в письмах же к полководцам варварского (германского) происхождения он не ссылался на такие примеры и в целом использовал более простой стиль общения. По мнению Т. Мойрер, современная исследовательская литература не воспринимает труды Симмаха как источники по изучению событийной истории, в первую очередь она стремится найти в его произведениях сведения по социальной и культурной истории поздней Римской империи
[76]
[Meurer T. In scribendo formam vetustatis amplector. Vergangenheitsbezüge als Strategie kommunikativer In– und Exklusion in der Korrespondenz des Q. Aurelius Symmachus // Adressat und Adressant in antiken Briefen. Rollenkonfigurationen und kommunikative Strategien in griechischer und römischer Epistolographie / Hrsg, von G. Μ. Müller, S. Retsch, J. Schenk. Berlin; N. Y., 2020. S. 431–434, 436–437, 439–441, 443–446.]
.
К. Соньо обращает внимание на тот факт, что сам Симмах четко отделял свои произведения от эпических поэм, которые, по его мнению, искажали истину (реальный смысл событий) в угоду поэтическому искусству. К. Соньо показала, что Симмах настойчиво внушал читателю идею о правдивости, достоверности своих сведений, неизменно гордился тем, что он сам был очевидцем событий, которым посвящены его труды. Как полагает исследовательница, Симмах считал свое личное участие в данных событиях более надежным источником вдохновения, чем красоту фразы у поэтов, не видевших деяний императора своими глазами. Таким образом, по мнению К. Соньо, Симмах все же не воспринимал свои речи как лесть, т. е. как прославление ложных деяний императора: сенатор настаивал, что он не присваивал императору ложных заслуг, не приписывал мнимых побед, а сообщал только о реальных победах и достижениях правителя
[77]
[Sogno C. Q. Aurelius Symmachus: A Political Biography. A
.
На наш взгляд, как и в случае с Аммианом Марцеллином, К. Соньо ставит вопрос о полемике между различными жанрами позднеримской латиноязычной литературы, а также о том, как в рамках этой полемики сами позднеримские авторы воспринимали особенности своих трудов. В меньшей степени подобные подходы применяются в отношении творчества Фемистия (317–389)
[78]
[В данной монографии мы использовали издание: Themistii orationes quae super-sunt/Ed. G. Downey, H. Schenkl. Vol. 1–2. Leipzig, 1965–1971.]
— грекоязычного ритора из Константинополя, крупного политического деятеля и философа-аристотелиста. В работах таких исследователей, как Ф. Фатти, Я. Штенгер и П. Хизер, прослеживается тенденция рассматривать Фемистия как автора-язычника на службе у христианских императоров, при этом Фемистий неизменно оценивается как носитель именно эллинской системы воспитания, образования и культуры, что вполне естественно в силу территориального местонахождения ритора. Указанные исследователи в большей степени все же ставят вопрос не о том, как Фемистий спорил с другими риторами, а о том, как он использовал традиции эллинистической культуры и воспитания для прославления христианских императоров, а также как он сочетал в своем творчестве две роли — политика и философа
[79]
[Fatti F. Temistio. Città e dinastia // Costantino I. Enciclopedia Costantiniana sulla figura e l'immagine dell'imperatore del cosiddetto editto di Milano, 313–2013 / A cura di A. Melloni. Vol. II. Roma, 2013. P. 223–224; Stenger J. Themistios und Palladas // Byzantion. 2007. Vol. 77. S. 400; Heather P. Liar in winter: Themistius and Theodosius// From the Tetrarchs to the Theodosians. Later Roman History and Culture, 284–450 CE / Ed. by S. McGill. Cambridge, 2010. P. 187–189, 200; Idem. Themistius: a political Philosopher// The Propaganda of Power. The Role of Panegyric in Late Antiquity / Ed. by Μ. Whitby. Leiden; Boston, 1998. P. 126–128, 130–131, 135–138, 141–143. См. также: Jones Chr. Themistius after the Death of Julian // Historia. 2010. Bd. 59/4. P. 506.]
.
Наконец еще один ритор, который тоже активно совмещал литературное творчество с государственной деятельностью, — Авсоний (310–393)
[80]
[В данной монографии мы использовали издание: Decimi Magni Ausonii Burdi — galensis opuscula /Ed. S. Prete. Leipzig, 1978.]