Страница 3 из 89
Но даже взгляд на историю поздней Римской империи как на некий промежуточный, переходный этап от классической Античности к раннему Средневековью, впервые высказанный в самом начале XX в. немецким исследователем А. Риглем и постепенно утвердившийся в историографии к середине XX в. во многом благодаря исследованиям А.-И. Марру
[4]
[Liebeschuetz J. The Birth of Late Antiquity// Antiquité Tardive. 2004. Vol. 12. P. 254–258.]
, так и не смог преодолеть идею упадка и падения.
Μ. Формизано даже иронично назвал идею упадка «непреодолимой» (irresistible), полагая, что причина её устойчивости и распространенности в умах исследователей-антиковедов заключается в институциональных особенностях самого антиковедения как отрасли гуманитарного знания. Как проследил Μ. Формизано, в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся проблемами поздней Античности, обращались к сюжетам этого периода после изучения греко-латинских текстов эпохи классической Античности. По мысли Μ. Формизано, исследователи позднеантичных сюжетов получили свое профильное историческое или филологическое образование на основе изучения текстов эпохи классической Античности и благодаря работе именно с классическими текстами приобрели свои профессиональные компетенции.
Как результат, по мнению Μ. Формизано, специалисты по поздней Античности неизбежно рассматривают свою область исследования как конец античной эпохи, итоговую фазу её развития, как условный промежуточный этап между классической Античностью и ранним Средневековьем, по сути — как некий переход от «законной», «полноценной» и общепризнанной Античности к эпохе раннего Средневековья. Тексты, созданные в период с III по VI в., рассматриваются не как самостоятельные и самодостаточные, обладающие собственной эстетической спецификой и художественной формой, а всего лишь как поздний, завершающий этап развития классической греко-латинской литературы
[5]
[Formisano Μ. Towards an Aesthetic Paradigm of Late Antiquity // Antiquité Tardive. 2007. Vol. 15. P. 277, 279–280.]
.
Еще один процесс в современном антиковедении, отмеченный Μ. Формизано: специалисты по истории ранней христианской церкви воспринимают позднюю Античность как гибель языческого мира и рождение христианского, тогда как специалисты, работающие с трудами языческих авторов, воспринимают тексты этих авторов как прямое продолжение классической Античности, а христианские тексты — как совершенно другие литературные произведения, не имеющие никакого отношения к классической Античности и отвергающие её интеллектуальные традиции
[6]
[FormisanoM. Towards an Aesthetic Paradigm… P. 280; Idem. Reading Décadence — Reception and the Subaltern Late Antiquity // Décadence. “Decline and Fall” or “Other]
.
Соответственно, с учетом наблюдений Μ. Формизано и других исследователей, перечисленных выше, у нас возникает вопрос о том, можем ли мы рассматривать военную историю поздней Римской империи во второй половине IV в. как путь к неизбежному распаду и падению в пределах её западной половины и как путь к ослаблению (разорению, упадку, истощению) в пределах её восточной половины? Насколько обоснован, приемлем, а самое главное — целесообразен такой взгляд на события военной истории поздней Римской империи в период с 353 по 395 г., если мы ставим целью рассмотреть армию поздней Римской империи как совокупность отдельных войсковых подразделений? Другими словами, если в рамках периода 353–395 гг. мы ставим целью восстановить в хронологическом порядке историю тех войсковых подразделений, из которых состояла армия поздней Римской империи.
Несомненно, позднеримская военная организация включала в себя войсковые подразделения, но не сводилась к ним, тем не менее в данной монографии мы сознательно оставим за рамками обзора другие аспекты развития позднеримской военной организации и рассмотрим армию именно как совокупность войсковых подразделений.
Antiquity”? / Ed. by Μ. Fo
римской
истории. Используя методы просопографин, Дж. Мэтьюз изучает деятельность и функции позднеримских административных структур, внутреннее устройство придворного аппарата власти, складывание и борьбу различных группировок политической элиты империи (см.:
Wiemer H.-U.
Late Antiquity 1971–2011. Positionen der angloamerikanischen Forschung// HZ. 2013. Bd. 296/1. S. 119–121, 124–125). Подчеркнем, что, возможно, такое условное разграничение между трудами языческих и христианских авторов вызвано прежде всего различием в содержании самих источников. Как отметил П.-Л. Малосс, языческие авторы действительно уделяли преимущественное внимание сюжетам из области истории, риторики, мифологии, активно обсуждали многочисленные проблемы современного им позднеримского общества, но совершенно не затрагивали проблемы истории христианской церкви, тогда как христианские авторы специально не интересовались вопросами светской (политической) истории и сюжетами языческой культуры, выдвигая на первый план вопросы церковной истории. Тем не менее на примере трудов антиохийского ритора Либания и церковного историка Филосторгия П.-Л. Малосс проследил, что даже между церковными авторами и языческими риторами можно найти определенные точки сближения, совпадения в идеологических воззрениях, когда христианские и языческие писатели высказывали одни и те же оценки деятельности того или иного императора. См.:
Malosse Р.-L.
Philostorge, Libanios et Julien: divergences et convergences // Philostorge et l'historiographie de l'Antiquité tardive / Philostorg im Kontext der spätantiken Geschichtsschreibung / Hrsg. von D. Meyer. Stuttgart, 2011. P. 203, 217–218.