Чужое лицо

Глава 18 Учебные смерти

После той ночи Вьюн почти бросил пить.

Не навсегда, конечно. Чудес не бывает, а если и бывают, то обычно за них потом снимают кожу. Но первые дни он держался. Сидел в пивной, смотрел на кружку так, будто там не пиво, а чужой кошель за решёткой, и потом с тяжёлым вздохом отодвигал её Гриде.

— На кобылу, — говорил он.

Гридя связь между пивом и будущей кобылой понимал плохо. Зато понимал, что добро пропадать не должно. Поэтому пил. Аккуратно. С уважением к чужому подвигу.

Косарь это заметил.

Косарь вообще замечал слишком много. Как Вьюн теперь садится боком, чтобы видеть и дверь, и меня. Как я в мойне поворачиваюсь грудью к стене. Как люди после занятий всё чаще смотрят на меня, когда не понимают, что делать. Не на него, официального десятника, а на меня — непонятно кого с сулицей, плохой стрельбой из лука и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек обязан лечь и перестать портить начальству настроение.

Но Косарь не спрашивал.

Умный десятник не спрашивает сразу. Он складывает в голову. Потом достаёт, когда вопрос можно использовать как дубину.

Муштра после отдыха пошла веселее.

В смысле — хуже.

Длинные копья, щиты, ряд, шаг, ещё шаг, назад, снова вперёд. Не выворачивать древко соседу в ухо. Не пятиться одному. Не открывать дыру между щитами. Не лезть с ножом, когда тебе велели стоять. Не падать под ноги своим. Не делать умное лицо, когда тупишь ногами.

Последнее особенно плохо давалось Малому. У него лицо умнело каждый раз, когда тело делало глупость.

Косарь сначала правил сам. Рукой, сапогом, древком, коротким словом. Потом стал кивать мне.

— Нечай. Вправь.

Вот так я и получил должность. Без жалованья, без звания, без торжественного объявления. Очень по-нашему: работы прибавили, власти не дали, спасибо сказать забыли. Зато полезно.

Гридя путал стороны, когда уставал. Я подходил, ставил ему плечо, разворачивал стопу.

— Щит не перед рожей держи. Рожа твоя от этого красивее не станет. Щит держи рядом с соседом. Видишь дыру?

Он смотрел, моргал, потом понимал.

— Через неё мне ножом?

— Если повезёт — ножом. Если не повезёт — копьём. Копьё длиннее, радости меньше.

Гридя закрывал щель так старательно, будто за ней уже стояла та самая рабочая кобыла и ждала, выживет хозяин или нет.

Кобыла у него постепенно превратилась не в животное, а в религию. У нормальных людей боги, капища, обеты. У Гриди — кобыла. Старая, рабочая, не брыкливая, чтобы пахать. Слушал он про неё чаще, чем про Мокошь, Велеса и прочих ответственных за сельское хозяйство лиц.

И, если честно, кобыла звучала надёжнее.

Вьюна я гонял на нож.

Он сперва пытался шутить, потом понял, что дело не в развлечении. После той ночи в проходе до него дошло: ловкость нужна не только для чужих кошелей. Иногда между твоим горлом и чужой рукой стоит ровно одно правильное движение. И если его не выучить, потом уже некому будет рассказывать, что ты честный вор и вообще случайно мимо проходил.

— Ещё раз, — говорил я.

— Да понял я.

— Ты понял. Рука нет.

— У моей руки богатый внутренний мир.

— Вот и выбей из неё дурь.

Он ругался, но делал. Шаг в сторону. Удар снизу по кисти. Плечо наружу. Не хватать лезвие, потому что пальцы потом обратно не пришивают. Да и некому, если честно. Местные лекари и зуб-то выдирали с таким видом, будто спорят с судьбой, а уж пальцы...

Сначала выходило криво. Потом лучше. Когда Вьюн впервые выбил нож у Борза так, что тот улетел в снег, он посмотрел на меня с гордостью, которую тут же попытался спрятать.

Не вышло.

— Ну? — спросил он. — Теперь я страшный человек?

— Пока неприятный.

— Для начала сойдёт.

С мечом всё было наоборот. Там неприятным человеком был Рябой.

— Ты опять держишь его как длинный нож, — сказал он, выбив у меня клинок в третий раз подряд.

Меч звякнул о мерзлую землю. Меч, надо сказать, вообще часто лежал на земле во время наших занятий. Если бы железо умело обижаться, оно бы давно запросилось к другому хозяину.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с железным краем. И то палка на тебя жалуется. Ноги раньше руки. Плечо не вперёд бросай, а вместе с телом. Ещё.

Рябой показывал без лишней красоты. Шаг. Поворот бедра. Клинок идёт не сам, его ведёт весь человек. В те минуты, когда тело Святослава вспоминало быстрее моей головы, получалось почти прилично. Стоило мне начать думать — всё разваливалось.

Рябой это заметил.

— Голова у тебя умная, — сказал он. — Вот ею и мешаешь.

Хороший совет. Очень полезный. Жаль, нельзя было снять голову и положить рядом, пока руки учатся.

С луком было ещё хуже.

Стрела летела куда угодно, только не в цель. Если цель стояла достаточно близко и не проявляла инициативы, шанс всё равно оставался небольшой. Вьюн после третьего моего промаха не выдержал:

— Нечай, тебе бы лук побольше. Не попадёшь стрелой — самим луком добьёшь. Так надёжнее.

Я посмотрел на него.

Он вздрогнул. Едва заметно. Другой бы не увидел. Я увидел.

Плохо.

Не хотел я, чтобы он до конца жизни дёргался от моего взгляда. Мне нужен был вор, боец, наглая морда и человек, который может пролезть туда, куда меня не пустят. Запуганный свидетель мне был нужен меньше. С запуганными вообще беда: сначала они молчат, потом пьют, потом рассказывают всё первому, кто дал им почувствовать себя живыми.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн зажал рот ладонью. Не помогло. Фыркнул.

— Живой, — сказал я.

Он понял не сразу. Потом понял. Улыбнулся уже без прежней белизны в глазах.

— Это ты сейчас великодушный?

— Это я плохо стреляю. Не путай.

Кроме строя, я добавил то, что Косарь сначала назвал городской дурью.

Люди бегали до оврага и обратно. Висели на балке, пока пальцы не разжимались сами. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Держали древко на вытянутых руках. Таскали брёвна. Боролись парами. Учились падать так, чтобы не выбить дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Пользы — много. Радости — никакой. Именно поэтому работало.

Через три дня Косарь сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг у оврага.

Через пять дней пришёл Берест.