Чужое лицо

Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Гридя опять встаёт из грязи со щитом, как Вьюн висит на балке и матерится уже одними глазами. Ничего не сказал. Ушёл.

На следующий день так начали гонять ещё два десятка.

Вьюн сообщил, что теперь нас полюбят.

— Особенно те, кто раньше спокойно жирел, — сказал он, лежа лицом в мокрой земле после бега. — Любовь будет крепкая. Ножами в спину.

Гридя, тяжело дыша, ответил:

— Зато живее будем.

Вьюн повернул к нему голову.

— Это ты сам придумал или кобыла подсказала?

— Кобыла умная будет.

Вот тут спорить было нечем.

Про коней я думал всё чаще.

В этом мире конь был не роскошью, а способом не сдохнуть. Как меч. Как щит. Как здоровая спина. Пеший человек всегда опаздывает. К бою. К бегству. К добыче. К своим, которых надо вытащить, пока их не разобрали на части.

По вечерам я ходил к конюшне.

Конюх Митяй дал мне старого серого мерина и сразу предупредил:

— Этот не сбросит. Ленивый.

Мерин посмотрел на меня одним глазом и вздохнул так, будто ему опять выдали ученика по разнарядке. Не самого умного. Но, может, не смертельного.

Я сел плохо. Слишком тяжело, повод взял слишком крепко.

Митяй сплюнул щепку.

— Рот ему не выдёргивай. Повод не верёвка у колодца.

Меня будто по затылку ударили.

Когда-то мальчишка Нечай говорил почти то же.

Не рви рот, дядь.

Я ослабил пальцы.

На второй день пришёл Гридя. Сказал, что просто посмотреть. Естественно. Все так говорят, когда хотят залезть в беду и заранее стесняются.

Через полчаса он уже сидел на маленьком лохматом коньке, который пытался укусить его за сапог и делал вид, что умирает от тяжёлой судьбы.

— Я думал, лошади проще, — сказал Гридя.

Митяй хмыкнул.

— Это ты с коровой спутал.

На третий день пришёл Вьюн.

— Я только посмотреть.

— Садись.

— Я человек ножной. У меня ноги для бега, руки для честного ремесла, голова для красоты.

Митяй дал ему гнедую кобылу.

Вьюн посмотрел на неё. Она посмотрела на Вьюна. Оба друг другу не поверили.

— Договоримся, — сказал он. — Ты меня не роняешь, я тебя не обзываю.

Кобыла наступила ему на ногу.

Вьюн зашипел, но не закричал.

— Хорошо. Начали честно.

Дальше он держался лучше, чем я ожидал. Не умел — врал телом. Делал вид, что спокоен, пока кобыла сама не начинала сомневаться.

Рябой пару раз приходил смотреть.

— Если вас троих посадить на коней в бой, враг умрёт от жалости.

— Зато без потерь, — сказал Вьюн.

Гридя гладил своего злого конька по шее и выглядел почти счастливым.

— Кобыла всё равно лучше будет, — сказал он.

И сказал так, что я промолчал.

Не надо смеяться над человеком, у которого вся будущая жизнь помещается в одну старую рабочую кобылу. Особенно если ты уже видел, как легко такую жизнь протыкает стрела.

Первую вылазку дали на рассвете.

Плохие новости вообще любят приходить до завтрака. Видимо, чтобы человек не успел наесться и потом не перевёл добро на землю.

За рекой грабили деревню.

Не морановичи. Обычная человеческая падаль. Та самая, которая появляется в любой войне быстрее вшей: вчера пахал, сегодня режет соседа, завтра рассказывает, что жизнь заставила. Несколько разбойников, беглые холопы, мужики из разорённых деревень, один бывший ратник с кривым шрамом через нос. В общем, полный набор для маленького местного ада.

Берест вывел пять десятков.

Пешие пошли через поле. Конные — стороной, чтобы закрыть дорогу к лесу. Деревня дымила печами, не пожаром. Значит, мы успевали. Редкая приятная новость. Даже подозрительно.

Леший увязался за нами ещё от Мерова.

Я заметил его не сразу. Сначала ворона летела слишком низко и слишком долго. Потом у старой межи мелькнула шуба. Потом из придорожных кустов донеслось тихое:

— Леший далеко. Леший никому не мешает.

— Возвращайся, — сказал я, не поворачивая головы.

— Долг ходит. Ноги у долга кривые, но быстрые.

— Мне не нужна нянька.

— Нянька детей моет. Леший долги считает.

Косарь посмотрел на меня.

— Опять с собой?

— С погодой.

— Погода дурная.

— Другой не выдали.

В бою Леший не пригодился.

Разбойники дрались плохо, но отчаянно. Плохая драка часто опаснее хорошей. Хороший боец хотя бы понимает, что делает. Дурак с топором просто машет, и если тебе не повезло, именно этот идиот попадает туда, куда мастер не стал бы даже бить.

У одного вместо щита была дверца от сундука. Другой бросился на Рябого с топором, замахнулся так широко, что открыл весь бок. Рябой убил его почти устало. Как человек, которому надоело объяснять.

Наш десяток встал ровно.

Не красиво. Не как на учении. На учении вообще всё обман. Там никто не пытается проткнуть тебе живот. Но ровно.

Гридя не пятился. Вьюн не полез вперёд раньше времени. Малой хотел выскочить, я ударил его плечом, и он вернулся в ряд. Косарь орал мало. Не потому что стал добрее. Просто люди начали слышать раньше крика.

Я убил двоих.

Первый был совсем молодой, с ржавым ножом и глазами человека, который уже понял, что выбрал не ту сторону, но ещё надеялся, что поздно не окончательно. Поздно оказалось окончательно. Я ударил копьём под грудину. Быстро, без красоты.

Второй тянул девку из-под забора за волосы. Я не стал звать. Просто подошёл и ударил мечом по шее. Клинок пошёл плохо, застрял в кости, пришлось выдёргивать ногой.

Вот и вся героика.

После боя метка стала тяжелее так, будто я убивал не двоих.

Я стоял у плетня и смотрел, как считают тела.

Тридцать девять мёртвых.

Почти все — не от моей руки. Но что-то из их смерти легло в меру. Не целиком. Не ровно. Будто знак под кожей собирал не кровь, а причастность. Мой ряд стоял. Мои решения удержали людей. Этот бой прошёл рядом со мной. Смерть нашла дорогу к знаку и без личного приглашения.

От этого стало не легче.

Стало удобнее.

А удобство в таких вещах — хуже боли. Боль хотя бы честная. Удобство начинает шептать, что всё нормально.

Наш десяток снова вернулся без потерь.

В других потеряли троих. Раненых было больше. Косарь молчал, но люди смотрели. Опять все живы у Косаря. Опять удача. Опять рядом Нечай.

Из пленных десятерых взяли в отряд.