Чужое лицо

Я ловил эти взгляды и каждый раз переводил их туда, куда надо.

— Косарь сказал держать — держишь.

— Десятник велел назад — назад.

— Не на меня смотри. На ряд.

Косарь это видел.

И молчал.

Пока.

Вечером после седьмого дня муштры он остановил меня у пустого сарая. Остальные уже ушли к казарме. Вьюн тащил Гридю за рукав, доказывая ему, что человек, который хочет купить кобылу, обязан хотя бы раз проиграть деньги в кости, чтобы понять цену серебра. Гридя сопротивлялся с достоинством.

Косарь дождался, пока они отойдут.

— Ты тянешь их к себе.

— Я не зову.

— От этого хуже. Если бы звал, я бы по зубам дал, и всем понятно. А так ты делаешь дело. Полезное. Правильное. И они сами начинают смотреть.

— Десятник ты.

— Пока они это помнят — да.

Он стоял близко. Не угрожающе, но и не мирно. Косарь редко говорил о том, что чувствует. Сейчас говорил не о чувствах. О строе.

— В бою человек смотрит туда, где ждёт приказа, — сказал он. — Если половина ждёт от меня, половина от тебя, ряд ломается. Не потому что ты плохой. Потому что голосов два.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Я удивился.

Он заметил.

— Думаешь, я совсем дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот толкаешь их ко мне. Только это не всегда работает.

— Тогда скажи сотнику, чтобы дал мне новый десяток.

Косарь прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Самых тупых. Тех, кого не жалко, если я ошибусь. Ты перестанешь терять голос в споре со мной. Я перестану мешать тебе в твоём десятке.

— И станешь десятником?

— Нет. Стану тем, кому дали десяток, потому что другого места не нашли.

— Красиво врёшь.

— Плохо. Я не хочу десяток.

— Почему?

Я посмотрел в сторону казармы.

Там Вьюн всё-таки втолкнул Гридю внутрь, а тот на пороге обернулся и проверил, не потерял ли кошель. Малой ругался с Борзом из-за места на лавке. Рябой шёл последним, спокойно, будто уже знал, кто ночью захрапит первым.

— Потому что десяток — это свои, — сказал я.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

Он развернулся и пошёл к казарме.

— Я подумаю.

— О чём?

— О том, как убедить сотника дать тебе людей и не пожалеть об этом раньше первого боя.

Я остался у сарая один.

Леонтий вышел из темноты.

— Ты сам попросил то, чего боишься.

— Да.

— Почему?

Я тронул грудь там, где под рубахой сидела метка.

После пяти ночных смертей и дней муштры она уже не казалась полной. Сила была. Но меньше, чем хотелось. Мера уходила в тело, в боль, в удержанные движения, в то, что я всё время не делал, хотя мог.

А впереди будут бои.

Мертвецы. Волхвы. Засады. Люди, которые смотрят на меня раньше, чем на своего десятника.

Если снова придётся спасать своих, платить будет нечем.

— Потому что потом будет поздно, — сказал я.

Леонтий смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Что ты задумал?

Я не ответил.

Ответ уже был.

Нужно не ждать, пока смерть придёт за своими. Нужно заранее иметь чем выкупить лишний миг.

Если мера пустая, Гридя умрёт. Вьюн умрёт. Косарь умрёт. Кто-нибудь обязательно не успеет поднять щит, шагнуть в сторону, пригнуться под стрелой.

Если мера полная, я смогу вернуть один удар сердца.

Может быть, два.

Значит, в следующих боях я должен идти туда, где умирают чаще.

В первые ряды.