Чужое лицо

— Возможно. Но назад я всё равно не пойду.

Горыня некоторое время молчал. Потом провёл посохом по снегу перед Леонтием. Снег не изменился, но Леонтий сделал шаг ко мне и остановился, будто упёрся в преграду.

— Я не могу отойти от него, — сказал Леонтий.

— Здесь сможешь, — ответил Горыня. — Внутрь мёртвым нельзя.

— Я не оставлю его.

— Оставишь. Или будешь стоять здесь и злиться. Результат тот же.

Леонтий посмотрел на меня.

— Всеволод, не соглашайся, пока не узнаешь, что именно он будет делать.

— Если он расскажет, я всё равно соглашусь. Только идти туда будет хуже.

Леонтий сжал губы.

— Ты опять путаешь упрямство с решимостью.

— Возможно. Но другого пути у меня сейчас нет.

Леший почесал бороду.

— Я тут не пропаду. Белки есть. Покойника не съем, он холодный.

— Молчи, — сказал Горыня.

Леший замолчал сразу.

Горыня повернулся и пошёл. Я пошёл за ним.

Землянка была глубже в лесу. Снаружи почти незаметная: низкий вход, снег на крыше, тонкий дым из трубы. Внутри было тесно, сухо только рядом с очагом. От земли тянуло сыростью. Пахло немытым телом, травами, золой, нагретым камнем и железом.

У Горыни вещи лежали не чисто, но понятно: ножи отдельно, травы отдельно, камни и чаши с водой у стены, повязки в берестяном коробе. Это была не чистая изба. Это была рабочая яма человека, который давно живёт один.

— Снимай всё нежелезное, — сказал Горыня.

Я снял одежду, пояс, сапоги. Кольчугу и оружие он отложил отдельно. Остальное сложил у очага.

— Это сгорит.

— Почему?

— Потому что Род должен взять то, в чём ты пришёл. Иначе старое будет держаться сильнее.

Я посмотрел на одежду. Чужая, добытая, грязная, всё равно нужная.

— Потом будет во что одеться?

— Будет.

Горыня дал мне кожаный ремешок.

— Когда начну, зажми зубами. Я не буду останавливаться, если ты закричишь или попросишь. Ещё можешь отказаться.

— Нет.

— Я предупреждаю не для вида.

— Я понял.

— Нет. Но сейчас поздно объяснять.

Он поставил перед очагом чашу с водой, положил рядом пучок своих волос, потом острым ножом разрезал мне ладонь. Кровь капнула в чашу. После этого он бросил мои нежелезные вещи в огонь.

Дым пошёл густой и неприятный. Горыня стоял перед очагом, гудел себе под нос и говорил слова, которых я не знал. Имя Рода я разобрал несколько раз. Потом он взял раскалённый нож.

— Ложись.

Я лёг на широкий деревянный настил. Он привязал мне руки и ноги ремнями, чтобы я не дёрнулся в самый плохой момент.

— Ремешок, — напомнил он.

Я зажал кожу зубами.

Горыня продолжал гудеть под нос. Потом приложил раскалённый нож к коже.

Я думал, что знал боль. После мора, после ран, после метки, после леса. Нет. Эта боль была другой. Сначала я не смог даже закричать. Воздух застрял в груди. Потом тело выгнулось, ремни врезались в запястья, а ремешок едва не выскочил из зубов.

Горыня работал спокойно. Нагревал нож, прижигал, снова нагревал. Он не объяснял каждое движение и не утешал. Только продолжал низко гудеть. Иногда говорил:

— Не дёргайся.

Или:

— Дыши носом.

Он не трогал метку. Кожа вокруг неё оставалась прежней. От этого знак казался ещё заметнее.

Потом я перестал понимать, где лицо, где плечо, где спина. Был только жар, запах горелой кожи и голос Горыни.

Я не верил в христианский ад. В тот день я почти понял, почему люди его придумали.

Когда всё закончилось, я не мог говорить. Горло сорвалось. Руки и ноги дрожали, хотя ремни ещё держали.

Горыня не сразу развязал меня. Он осмотрел ожоги, наложил мокрые повязки с травами, дал выпить горький отвар.

— Первый день закончен, — сказал он. — Теперь два дня ждать. Потом снимем мёртвую кожу.

Я хотел ответить, что он больной мясник, и что я убью его, если смогу подняться. Не ответил. Я не мог пошевелиться.

Следующие два дня я лежал.

Я то просыпался, то снова проваливался в сон. Тело болело всё сразу. Там, где ткань касалась кожи, боль усиливалась. Там, где не касалась, тоже болело.

Горыня менял повязки, поил отварами, прикладывал холодные камни. Когда я мог слушать, он говорил. Не всё сразу. Кусками. Иногда я спрашивал сам.

— Борята держит город? — спросил я, когда смог говорить без ремешка во рту.

— Да.

— Сам?

— Нет. Велесовичи держат его. Он им нужен как лицо.

— Почему именно он?

— У него имя, дом, люди, привычка командовать. Для города он понятнее чужого волхва или купца. Его можно показать народу и сказать: вот тот, кто сохранит порядок.

— Что они говорят о княжеской семье?

— Что её уничтожили морановичи. Что Борята был под мороком. Что велесовичи морок сняли. Теперь Борята якобы собирает людей защищать Меров.

— Люди верят?

— Кто-то верит. Кто-то делает вид. Остальным важно, дадут ли завтра хлеб и заберут ли последнюю скотину.

Я вспомнил Твердяту, Ладу, Радима и пустой хлев.

— Крестьянам всё равно, кто прав по крови.

— Им важно, сколько оставят после сбора.

Потом я снова потерял сознание.

В другой раз проснулся ночью. Горыня сидел у очага и чистил маленький нож.

— Морановичи? — спросил я.

— Боряте не верят. Велесовичам тоже. Жгут сёла. Грабят. Поднимают мёртвых, где могут. Им нужен страх. Пока люди боятся мёртвых сильнее живых, у морановичей есть сила.

— Они могли забрать Зоряну?

— Могли.

— Леший говорит, там была мёртвая бабья метка.

— Значит, либо морановы люди, либо кто-то хотел, чтобы думали на них.

— Удобно.

— Сейчас все врут так, чтобы было удобно.

— Старые бояре?

— Большая часть выбита. Кто остался, перешёл к Боряте или молчит. Живой хозяин для людей часто важнее законного мёртвого князя.

— Значит, кровь Меровича мало даст.

— Даст начало. Дальше нужны люди, хлеб, страх и победа.

На третий раз я спросил про богов.

Горыня долго молчал.

— Числобог не просто про время, — сказал он. — Это счёт, цена и порядок. Он не спрашивает, нравится тебе это или нет.

— Метку можно хотя бы спрятать?

— От простых людей — да. От волхва — нет. От тех, кто служит силе, — не обещаю.

— Велесовичи?

— Договоры. Выгода. Тайные долги. Они редко берут силой то, что можно купить.

— Морановичи?

— Смерть. Страх. Мёртвые. Зараза. Всё, от чего живые заранее сдаются.

— Сварожьи?

— Клятва. Огонь. Право. Но сейчас они далеко от Мерова.

— А ты?