Чужое лицо

К вечеру мы остановились под выворотнем. Корни торчали из земли высокой стеной. Под ними было сухое место, если убрать снег. Большой костёр Леший разводить не дал.

— Дым людей зовёт.

— Я не замёрзну, — сказал я. — После твоего лечения меня вообще подозрительно хорошо держит.

— Кобылка была крепкая.

Леонтий резко сказал:

— Не издевайся.

Леший поднял руки.

— Не издеваюсь. Правду говорю.

Я достал холодную конину. Мясо было жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Я ел медленно. Каждый кусок напоминал, что я должен Твердяте и Радиму уже не одну кобылу.

Леший вдруг ухнул и убежал в темноту.

Я потянулся к мечу.

— Он не на нас, — сказал Леонтий.

Через несколько минут Леший вернулся. В каждой руке у него было по белке. Шеи у них были свёрнуты. Как он поймал их в темноте и снегу, я не понял.

Он сел напротив, разорвал одну белку зубами и начал есть сырой.

Я отвернулся.

— Не будешь? — спросил он с полным ртом.

— Нет.

— Тёплая.

— Ешь сам.

Он ел быстро. Не для удовольствия. Просто потому, что еда была у него в руках.

Леонтий смотрел на него с отвращением.

— Теперь понятно, чем он питался, — сказал я.

— Не совсем, — ответил Леонтий. — Белку ещё нужно поймать.

Леший поднял голову и улыбнулся окровавленным ртом.

— Лес кормит тех, кто не брезгует.

Ночью я почти не спал. Не из-за ран. Ран почти не осталось: Леший вылечил тело слишком хорошо, и от этого становилось ещё противнее. Внутри было много сил, но я помнил, откуда они взялись.

Леший сидел на корнях выворотня и шевелил губами. Иногда казалось, что он спит. Потом он открывал глаза и смотрел в темноту.

Леонтий стоял рядом.

— Он безумен, но не глуп, — сказал он тихо.

— Это хуже.

— Да. Его нельзя пускать к людям без присмотра.

— Я сейчас и сам не знаю, куда мы пойдём после Горыни. Может, он скажет, что мне надо не в Меров, а вообще в другую сторону.

— Ты думаешь, он сможет решить всё за тебя?

— Нет. Но я надеюсь, что он хотя бы объяснит, где у меня не одна стена, а дверь.

Леонтий посмотрел на Лешего.

— И всё же старика нужно оставить в лесу.

— Попробуйте ему это объяснить.

— Я уже пытался.

— Значит, пока пусть идёт.

Леший вдруг сказал с корней:

— Я всё слышу.

— Тогда молчи, — сказал я.

— Молчу.

Он действительно замолчал. После его обычного шума это было даже неприятно.

На следующий день лес начал меняться.

Сначала я не понял, в чём дело. Снег, ели, мороз — всё вроде то же. Но Леший перестал шуметь. Он больше не подпрыгивал без причины, не выл и не разговаривал с ветками. Шёл осторожно, часто оглядывался, держал палку двумя руками.

— Что не так? — спросил я.

— Дальше не просто лес.

— А что?

— Лес вокруг капища. Родово место. Мне туда нельзя.

— Почему?

Леший скривился.

— Не любят меня там.

— Кто?

— Род. Боги. Все.

— За что?

— Я не леший, а лезу. Я человек, а живу не как человек. Я мёртвую не отпустил. Живую остановил. Кровью лечил. Кобылу резал. Хочешь ещё?

— Хватит.

— Им тоже хватает.

Через несколько шагов он остановился.

— Дальше сам.

— Ты же сказал, что не отстанешь.

— Не отстану. Но туда не пойду.

— Будешь здесь сидеть?

— Тут белки есть.

Леонтий сказал:

— Он боится.

Леший оскалился.

— Покойник тоже внутрь не войдёт.

Леонтий посмотрел на меня.

— Я не могу отойти далеко.

Ответить я не успел.

Между деревьями впереди стоял Горыня.

Он вышел без шума. Высокий, сухой, в серой одежде, с посохом. От него тянуло потом, дымом и травами. Лицо спокойное, но не доброе. Он посмотрел сначала на меня, потом на Леонтия, потом на Лешего.

На Леонтии взгляд задержался ненадолго. Удивления не было. Горыня не видел его раньше, но принял его присутствие спокойно.

— Ты всё-таки дошёл, Всеволод Георгиевич, — сказал он. — И, как я вижу, пришёл не один.

— Я бы лучше пришёл один, — ответил я. — Старик сам привязался.

Горыня посмотрел на Лешего.

— Понятно. Такие редко спрашивают разрешения.

Леший попытался подпрыгнуть, но рядом с Горыней вышло вяло. Он дёрнул плечами, показал зубы и спрятался чуть за дерево.

— Леший сам ходит.

— Ты не леший, — сказал Горыня.

— А ты не князь, а командуешь.

— Я и не называю себя князем.

Леший открыл рот, но ничего не сказал. Рядом с Горыней его кривляние становилось тише.

Горыня снова посмотрел на меня.

— Микула жив. За это я тебе должен. Не службу и не верность. Помощь. Говори, зачем пришёл.

Я рассказал.

Не всё, но главное. Что Числобог дал мне год. Что за этот год Меров должен признать меня князем. Что Борята держит город и рассказывает людям сказку про морановский морок. Что меня ищут как самозванца, а может, как выжившего княжича. Что я не знаю, как войти в Меров и с чего начинать.

Горыня слушал молча. Не перебивал. Только один раз спросил, сколько времени прошло после Перводрева.

— Около двух недель, — сказал он, когда я ответил. — Значит, ты уже потерял больше, чем думаешь.

— Поэтому я здесь. Мне нужна помощь. Маскировка, проводник, совет, чужое имя — что угодно, что позволит мне не умереть у первых ворот.

— Проводник не решит твою задачу. Чужое имя тоже мало поможет, если лицо останется прежним. В Мерове будут искать юного княжича. Раненого, но молодого. С княжескими чертами. Тебе нужно стать человеком, которого они не будут искать.

— Это как?

— Я могу изменить лицо и тело. Не сделать тебя другим внутри, но снаружи ты станешь старше. Не юношей. Зрелым мужем. Этого хватит, чтобы тебя не заподозрили сразу.

Я смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли.

— Ты можешь такое сделать?

— Да.

— И метку?

— Нет. Метку я не уберу.

— Почему?

— Потому что это не рисунок на коже. Это глубже. Я могу спрятать тебя от простых людей. От тех, кто умеет видеть, не спрячу.

— Тогда всё равно делай.

Горыня не согласился сразу. Он смотрел на меня долго и неприятно внимательно.

— Я не сказал, как это будет.

— Мне всё равно.

— Нет. Ты просто не знаешь. Это займёт три дня. После первого дня ты решишь, что лучше было бы попасться Боряте. После второго будешь ненавидеть меня. На третий уже не останется сил спорить.

— Выдержу.

— Ты сейчас говоришь самонадеянно.