Чужое лицо

Глава 9 Не свое

К утру я уже не помнил, сколько раз падал.

Лес тянулся одинаковый: ели, серые стволы, снег, низкое небо между ветками. Иногда попадалась звериная тропа, и тогда идти становилось легче. Иногда приходилось продираться прямо через кусты, цепляя одеждой сучья и проваливаясь почти по колено.

На мне всё ещё были велесовские вещи: кольчуга, шлем, тёмный плащ, меч у пояса, лук за плечом. Чужое железо спасало от холода и случайного удара, но идти в нём было тяжело. Кольчуга тянула плечи. Шлем давил на затылок. Плащ намок по краю и цеплялся за кусты. Лук бил по спине, хотя толку от него уже не было.

Стрел не осталось.

За ночь и утро я трижды видел зайцев. Один выскочил почти из-под ног, серый, худой, с длинными ушами. Я успел сорвать лук, вложить стрелу и пустить её куда-то между елей. Заяц исчез, стрела тоже. Потом над просекой поднялись крупные птицы, тёмные, тяжёлые. Я выстрелил дважды. Одна стрела ушла в снег, вторую сожрал ельник. Позже ещё один заяц долго сидел под кустом, будто сам просился в котелок. Я целился медленно, задержал дыхание, пустил — и попал в берёзу в двух шагах от него.

После этого лук остался просто деревяшкой с тетивой.

Рана в боку тянула ровно и тупо. Бедро, полоснутое ножом старого дружинника, ныло при каждом шаге. Повязка на нём давно сбилась. Я несколько раз останавливался, прислонялся плечом к дереву и ждал, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

Потом шёл дальше.

Дорога оставалась справа. Иногда я видел её между деревьями: ровную, утоптанную, с тёмной полосой от полозьев. По ней можно было бы идти быстрее. Не проваливаться, не спотыкаться, не терять силы на каждый овраг.

Но на дороге спрашивают имя.

Смотрят на одежду.

На кровь.

На руки.

На то, почему человек один, без коня и без саней, идёт из стороны заставы.

Мне нечем было отвечать.

Под одеждой стукнули друг о друга медвежьи клыки. Я остановился, прижал ладонь к груди и долго стоял, согнувшись. Не потому что боль стала сильнее. Она и так никуда не уходила. Просто этот короткий сухой звук каждый раз возвращал меня туда, к саням, к снегу, к петлям.

Один клык Ждана.

Один Буряя.

Два Нечая.

Я сам снял их с мёртвых. Сам повесил себе на шею. Теперь шёл с ними через лес и уже не мог представить, что когда-нибудь сниму.

Леонтий появился ближе к полудню. До этого он, наверное, держался где-то рядом, но я его не видел. Может, не хотел видеть.

Он шёл сбоку, не оставляя следов, и молчал.

Я тоже молчал.

Долго.

Потом он спросил:

— Далеко до Горыни?

— Пешком — далеко.

— Значит, надо искать ночлег.

— Коня.

Леонтий посмотрел на меня.

— Коня не просят на ночь.

— Я и не собираюсь просить.

Он ничего не ответил. Только отвернулся к дороге, будто там, за деревьями, можно было найти другое решение.

Другого решения не было.

Граница давно осталась позади. Я уже шёл по Меровскому княжеству. По земле, которую должен был назвать своей, если вообще дойду до Мерова и если Меров не сожрёт меня раньше. Здесь люди должны были жить под моей рукой. Пахать, кормить детей, платить князю, ругаться на сборщиков, бояться набегов и ждать от власти хоть какого-то порядка.

А я шёл к ним из леса в велесовской кольчуге и с сулицей в руке.

К вечеру я почуял дым.

Сначала не увидел — именно почуял. В сыром воздухе потянуло горелой берёзой, печной сажей и чем-то кислым, домашним. Потом между елями мелькнул просвет, и над ним поднялась тонкая серая нить.

Я опустился на одно колено.

Слушал.

Собака залаяла далеко, лениво, не на меня. Потом ударил топор. Один раз. Второй. Кто-то во дворе кашлянул. Скрипнула дверь.

Хутор.

Небольшой, бедный, но живой.

Я обошёл его с подветренной стороны и лёг за грудой валежника. Оттуда было видно почти весь двор: изба с низкой крышей, хлев, сенная пристройка, поленница, маленький амбар на коротких столбах. За плетнём стояла лошадь. Не дружинный конь, не княжеская лошадь. Низкая рабочая кобыла, широкая в груди, мохнатая, с тяжёлой головой. Она жевала сено и время от времени мотала ушами.

Лучше, чем идти пешком.

Возле поленницы хозяин колол дрова. Лет сорока, может, больше. Плечи крепкие, борода с проседью, на ногах старые валеные сапоги, на поясе нож. Не воин, но топор держал уверенно.

Из сеней вышла женщина с ведром. За ней показалась старуха в тёмном платке. Мальчишка лет двенадцати или тринадцати тащил охапку хвороста и всё оглядывался на собаку, которая крутилась возле крыльца. Собака была лохматая, рыжеватая, с умными настороженными глазами.

Мальчишка поставил хворост криво. Несколько веток рассыпались.

— Радим! — крикнула женщина. — Не бросай как попало.

— Да не бросал я.

— А это кто бросал?

— Само.

Хозяин поднял голову.

— Подбери.

Мальчишка хотел что-то ответить, но передумал. Нагнулся, собрал ветки, сунул их под навес и пнул снег носком сапога.

Нечай тоже так пинал снег, когда злился и не хотел показывать.

Я закрыл глаза.

Не помогло.

Леонтий стоял рядом с валежником.

— Можно попросить, — сказал он.

Я смотрел на двор.

— Нет.

— Они могут дать хлеб. Может быть, дадут тряпку на перевязку.

— А коня?

Леонтий промолчал.

— Раненый человек без имени, в крови, один, из леса, просит коня. Они дураки?

— Не все люди сразу зовут стражу.

— А если позовут?

— Тогда уйдёшь.

Я повернул к нему голову.

— Не уйду.

Леонтий понял сразу. У него изменилось лицо, но голос остался тихим.

— Почему?

Я смотрел на кобылу у плетня.

— Потому что если откажут, я всё равно возьму.

Он долго молчал.

— Тогда ты прав, — сказал он наконец. — Это уже не просьба.

Я не ответил.

Солнце опустилось ниже. Тени от забора потянулись по снегу. Хозяин закончил с дровами, воткнул топор в колоду и пошёл к хлеву. Собака проводила его взглядом, потом подняла морду и вдруг замерла.

Я понял, что она меня почуяла, за миг до того, как она залаяла.

Не лениво.

Не от скуки.

Резко, зло, прямо в мою сторону.

Хозяин обернулся. Мальчишка выпрямился у навеса. Женщина остановилась с ведром в руках.

Собака бросилась к плетню.

Я поднялся.