Чужое лицо

Дальше ждать было нельзя. Если я уйду сейчас, они всё равно поймут, что в лесу кто-то есть. Хозяин возьмёт топор, мальчишку загонит в избу, собаку пустит по следу или сам побежит к соседям. А мне нужен был конь.

Я вышел из-за валежника с сулицей в руке.

Собака залаяла ещё злее. Хозяин схватил топор, который торчал в колоде. Мальчишка метнулся к сеням. Женщина ахнула и выронила ведро. Вода плеснула на снег.

Хозяин первым делом посмотрел не на лицо, а на кольчугу, плащ и меч.

— Велесов? — спросил он.

В голосе было больше злости, чем страха.

Я не ответил.

Он сжал топор крепче.

— Чего тебе надо? Уже брали на прошлой неделе.

— Топор брось, — сказал я.

Он не бросил.

— Велесовским теперь и по хуторам мало? До кур дошли?

— Топор брось.

— Сам бросай железо, господин.

Он сказал «господин» так, будто хотел плюнуть.

Я сделал шаг.

Собака рванулась вперёд, но хозяин резко крикнул:

— Стоять!

Она остановилась, рыча.

— Второй раз не скажу, — сказал я.

Хозяин перевёл взгляд на сулицу. Потом на мою руку. Потом на лицо. Он видел, что перед ним не пьяный дружинник и не обозный вор. Я был ранен, устал и не собирался торговаться.

Он понял.

Топор упал в снег.

— Женщина, — сказал я, не отводя от него взгляда. — Собаку к крыльцу. Быстро.

Она не двинулась.

— Быстро.

Хозяин сказал:

— Лада. Делай.

Женщина подошла к собаке, схватила её за ошейник и потянула к крыльцу. Собака рычала, упиралась лапами, но хозяйку слушалась. Старуха стояла в дверях и смотрела на меня сухими тёмными глазами.

Мальчишка исчез в сенях.

Я сразу это отметил.

— Парня назад.

Женщина побледнела.

— Он малой.

— Назад.

Хозяин сжал кулаки.

— Не тронь его.

— Тогда позови.

Он стоял так несколько мгновений. Потом повернул голову к избе.

— Радим! Выйди.

Тишина.

— Радим!

Мальчишка вышел не сразу. В правой руке он держал нож. Маленький, хозяйский, но острый. Он пытался держать его за бедром, чтобы я не заметил.

Я заметил.

— Брось нож, — сказал я.

Радим замер.

— Брось.

Он посмотрел на отца.

Тот тихо сказал:

— Брось, сын.

Мальчишка не бросил.

Я пошёл к нему.

Он бросился сам.

Быстро, зло, почти без страха. Не крикнул, не замахнулся издалека, а прыгнул прямо под сулицу, как будто хотел вцепиться мне в живот и ударить снизу.

Нечай тоже мог бы так.

Я отбил его руку древком. Нож улетел в снег. Радим вскрикнул от боли, но не упал, попытался ударить меня плечом. Я развернул его, подсёк ногой и прижал к земле коленом между лопаток. Не сильно. Достаточно, чтобы он понял: ещё движение — будет хуже.

Женщина закричала.

— Тихо, — сказал я.

Хозяин сделал шаг ко мне.

Я поднял сулицу и упёр наконечник ему в грудь.

— Ещё шаг — и мальчишка останется без отца.

Он остановился.

Радим подо мной дёргался, хрипел от злости.

— Велесовская падаль! — выкрикнул он.

— Не велесовская, — сказал я.

— А какая?

— Сегодня просто падаль.

Он перестал дёргаться. Может, ожидал оправдания. Может, угрозы. Может, удара.

Я отпустил его не сразу.

— Лежать.

— Пусти!

— Лежать, сказал.

Хозяин тяжело дышал.

— Что тебе нужно?

— Конь. Еда. Сухая одежда. Овёс. Тряпки на перевязку. Игла, нитка. Соль, если есть. Фляга.

Он смотрел на меня так, будто я уже ударил его топором.

— Конь один.

— Вижу.

— Без него я дров не вывезу. Весной пахать нечем будет.

— Доживи до весны.

Женщина у крыльца тихо сказала:

— Детям чем жить?

Я поднялся с мальчишки и отступил на шаг, чтобы видеть всех сразу.

— Живыми.

Она зажала рот рукой.

Старуха на крыльце вдруг сказала:

— Не велесовский он.

Хозяин резко посмотрел на неё.

— Мать.

— Не велесовский, говорю. Те приходят сытые. Этот из могилы вылез.

Мне не понравилось, как она сказала. Слишком близко к правде.

Хозяин медленно нагнулся к Радиму, поднял его за плечо. Мальчишка хотел вырваться, но отец удержал.

— Делайте, что он велит, — сказал хозяин.

Женщина всхлипнула.

— Твердята...

— Делай.

Я не входил в избу первым. Заставил хозяина идти впереди. Женщину оставил у крыльца с собакой, старуху — у двери. Радима держал перед собой. Не как щит. Скорее как напоминание: если он снова кинется, я могу не успеть быть мягким.

В избе было тепло.

От этого стало хуже.

Пахло хлебом, дымом, кислой капустой, овчиной, старым деревом. У печи лежали детские лапти. На лавке — недошитая рубаха. У окна стояла маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом.

Я отвёл взгляд.

— Одежду, — сказал я.

Хозяин достал из сундука старую, но сухую свиту, штаны, рубаху, запасные портянки. Не новые. Зато чистые и целые.

— Еду.

Лада вошла молча. Достала хлеб, сухари, кусок сала, маленький мешочек соли. Руки у неё тряслись. Она пыталась не смотреть на меня.

— Овёс.

— В амбаре, — сказал Твердята.

— Собери.

Пока он ходил, я перевязал бок. Старая повязка уже пропиталась кровью и прилипла. Когда я отодрал её, в глазах потемнело. Я сел на лавку, стиснул зубы и промыл рану водой из ковша. Лада стояла рядом и смотрела, как я неловко тяну новую тряпку.

— Так не затянешь, — сказала она вдруг.

Я поднял глаза.

Она сама испугалась своих слов.

— Подойди, — сказал я.

Твердята дёрнулся.

— Нет.

— Я не трону её.

— Ты уже всё тронул.

Я посмотрел на него.

Он отвернулся первым.

Лада подошла. Быстро, зло, почти не касаясь меня, но перевязала лучше, чем я смог бы сам. Когда затягивала узел, я непроизвольно вдохнул через зубы.

— Больно? — спросила она.

Не с жалостью.

С ненавистью.

— Да.

— Хорошо.

Я кивнул.

— Хорошо.

Она отступила.

Радим стоял у печи и смотрел на меня так, как смотрят на волка, которого ещё не успели добить.

Я достал кошель, снятый со старого дружинника. Там были мелкие монеты. Немного. Жалкая горсть, почти ничего против коня.

Основное серебро пропало вместе с санями. С теми санями, на которых ещё вчера ехали Ждан, Буряй и Нечай.

Я высыпал монеты на ладонь, отсчитал половину и положил на стол.

Твердята посмотрел на них и усмехнулся.

— Это не конь.

— Знаю.