Чужое лицо

Первый глаз вышел не сразу.

Крик ударился о низкий потолок, лошади заметались у столбов. Я держал его голову, пока он не перестал рваться и не начал захлёбываться воздухом.

— Второй оставить? — спросил я.

Он что-то прохрипел.

Я поднёс нож ко второму глазу.

— Хорошо! Хорошо!

Имена посыпались сразу.

Трое, потом ещё один. Я заставил повторить всё медленно. Где живут. Где обычно бывают. У кого родственники. Кто из них ездит с велесовичами чаще остальных.

Ни о службе спрашивать не пришлось. И так было ясно, чьи это люди и кому они подчиняются.

Когда он закончил, я выпрямился.

На груди под одеждой висела связка из четырёх клыков. Я носил их с тех пор, как не стало первого отряда. Четыре человека. Четыре памяти. Четыре долга, которые нельзя было сбросить вместе со старой одеждой.

Я сунул пальцы за ворот, нашёл нужный клык по трещине у корня и сорвал со связки.

Клык Ждана.

Положил его молодому на грудь.

— За Ждана.

Он понял раньше, чем я ударил.

Нож вошёл под кольчугу сбоку. Молодой дёрнулся, попытался вдохнуть и обмяк.

Метка взяла его смерть целиком.

Холод хлынул в грудь так резко, что на мгновение перехватило дыхание. Я пошатнулся, упёрся ладонью в пол и переждал, пока внутри всё уляжется.

В подвале стало тихо.

Только лошади били копытами.

Когда я поднялся, мать смотрела на меня так, будто видела впервые.

Для неё я должен был остаться девятнадцатилетним мальчишкой. Перед ней стоял мужчина лет тридцати, весь в крови, с чужим глазом на лезвии и лицом, которого она не знала. Волхв изменил его нарочно, состарил и сделал чужим, чтобы враги не распознали княжича. Теперь собственная мать не могла узнать сына.

Сестра узнала первой.

— Это он, — прошептала она. — Мама, это Святослав.

Мать не отвела от меня взгляда.

— Нет.

Сестра повернулась к ней.

— Но глаза его.

— Глаза похожи.

— И шрам.

— Шрам можно получить.

Она говорила спокойно, но я видел, как дрожат её руки.

— Докажи, — сказала мать.

— Как?

— Метку покажи.

Я молча посмотрел на неё.

Конечно.

Я стянул плащ. Снял пояс с ножнами, положил на пол. Потом пришлось возиться с кольчугой. Она была в крови, холодная, тяжёлая и зацепилась за край поддоспешника. Леший помог стащить её через голову, при этом чуть не опрокинул меня на спину.

— Не дёргай, — сказал я.

— Я не дёргаю. Это она за тебя держится.

Сестра всё это время стояла рядом и не замолкала ни на миг.

— У тебя голос другой, — сказала она. — Но не совсем. Когда злишься, такой же. И смотришь так же. Только старше. Намного старше. Ты правда Святослав? А почему ты старый? То есть не старый, но старше. Ты где был? Почему не пришёл? А это твои волосы? А лицо тебе кто испортил?

— Спасибо, — сказал я.

— Я не говорю, что испортил. Просто другое.

— Очень помогла.

— Я же узнала.

Под кольчугой оставался поддоспешник. Его тоже пришлось снимать, потом рубаху. В подвале было холодно, ткань липла к телу, пальцы не слушались. Сестра продолжала щебетать, будто боялась, что если остановится, я снова исчезну.

— Я сразу поняла по глазам. И ещё ты всегда левую бровь поднимаешь, когда думаешь, что кто-то говорит глупость. Сейчас тоже поднял. Мама, видела?

— Видела.

Я наконец оголил грудь и повернулся к свету.

Метка была на месте.

Мать подошла ближе.

Несколько мгновений просто смотрела. Потом коснулась пальцами кожи рядом, не самой отметины.

Лицо её изменилось сразу.

— Святослав.

Теперь в голосе не осталось сомнений.

Она шагнула ко мне и обняла так крепко, будто хотела вернуть все годы одним движением. Сестра бросилась следом, прижалась сбоку и сразу начала плакать, смеяться и говорить одновременно.

— Я же сказала. Я первая сказала. Мама не поверила, а я поверила.

Я обнял обеих.

Пока стоял с ними, успел забыть, что наполовину раздет, что во дворе ещё может идти бой и что один велесович исчез. На несколько мгновений осталось только это: мать, сестра и простое невозможное чувство, что я снова не один.

Потом сверху раздался крик.

Вьюн высунулся на лестнице.

— Закончили? Потому что у нас там всё закончилось, но не очень хорошо.

Я быстро оделся. Сначала рубаха, потом поддоспешник, кольчуга. Сестра пыталась помочь и только мешала, цепляя кольца пальцами.

— Не трогай, порежешься.

— Я осторожно.

— Вот именно это обычно говорят перед тем, как порежутся.

— Я уже взрослая.

— Тебе десять.

— Почти одиннадцать.

Мать молча забрала у неё край кольчуги и помогла натянуть. Когда я снова затянул пояс, мы поднялись во двор.

Последних двух охранников добили.

Живыми из нанятых остались Вьюн и трое. Один держался за рассечённое плечо, второй хромал, третий был мужиком с изрезанными ушами. Остальные лежали среди тел.

Метка продолжала тянуть понемногу от тех, кто умер рядом. Уже не так резко, как от моих ударов, но достаточно, чтобы в груди накапливалась тяжесть. Я чувствовал каждую новую смерть как слабый холодный толчок.

Выжившие не тратили времени.

Они добивали раненых.

Не только врагов.

Высокий с топором ещё дышал, но не мог подняться. Мужик с ушами наклонился над ним, коротко ударил ножом в горло и тут же начал снимать сапоги.

— Он свой, — сказал я.

— Был, — ответил тот. — Теперь доля между живыми.

Ещё одна смерть отозвалась под сердцем.

Они раздели всех. Снимали кольчуги, сапоги, ремни, даже нижние рубахи, если ткань была целой. Добычу грузили на две стоявшие во дворе сани. Радовались почти по-детски: вещей оказалось больше, чем они ожидали, а делить теперь предстояло на троих.

— Плата, — напомнил мужик с ушами.

Я бросил ему кошель.

Тот поймал, потряс и заглянул внутрь.

— Тут за всех?

— За всех двадцать пять.

Он поднял голову.

— Нас трое.

— Значит, делите на троих.

Раненый в плечо засмеялся.

— Вот это дело.

Хромой тоже засмеялся, но не успел закончить. Мужик с ушами ударил его ножом под рёбра. Тот отшатнулся, посмотрел на рукоять в животе и сел в снег.

Метка снова дрогнула.

— Теперь на двоих, — объяснил убийца.

Раненый в плечо замер.

— Ты чего?

— Он всё равно хромой. На дороге задерживал бы.

Хромой упал на бок. Мужик выдернул нож и уже тянулся к его поясу.