Страница 74 из 81
Из-под снега поднялся корень и лёг мне на запястье. Не сжал. Просто удержал ладонь над белёсой царапиной.
Микула сделал на моей ладони надрез, кровь потекла струйкой. Затем он так же порезал собственную ладонь. Провел ножом по обагрённой нашей кровью коре. Нож скользил, как и прежде.
Парень изменился в лице. В глазах его появилось отчаяние и страх.
— Микула, — тихо сказал Леонтий. – Ты меня пугаешь…
— Чуть-чуть, — сказал Микула. — Я думал, хватит чуть-чуть.
— А не хватит? Сколько нужно? Стакан? Литр? Всю?
Он опустил глаза и добела закусил губы. Я хотел убрать руку, но корень не дал.
— Ты забыл спросить, — процедил я. – А готов ли я отдать больше пары капель?
Микула сжал нож так сильно, что пальцы побелели.
— Если бы спросил, ты бы дал. Я знаю.
— Тогда почему не спросил?
Микула в ярости саданул ножом по корню и вогнал его в кору чуть ли ни на треть. Из царапины вышел сок. Густой, светлый, чуть зеленоватый. Он поднялся к крови медленно, как живой. Коснулся сначала Микулиной крови, потом моей, и остановился.
На мгновение мне показалось, что дерево думает. Потом сок отступил обратно в кору. Кровь осталась снаружи. Обычная, тёмная, ненужная.
Кора выплюнула нож, тот буквально выпрыгнул из древесной раны, и та мгновенно затянулась.
Микула побледнел еще сильнее, теперь надежда умерла окончательно. Корень на моём запястье сжался крепче. Другие корни поднялись из снега и легли мне на грудь, ноги и плечи.
.
— Микула, — сказал я.
Он смотрел на мою кровь, которую Перводрево не взяло.
— Я думал, хватит.
Он не попросил понять, не оправдывался. Только перехватил нож поудобнее и двинулся ко мне.
— Довольно, мальчик, - между нами появился Леонтий.
Микула будто не услышал и прошел прямо сквозь призрака.
Он смотрел на ствол и на закрывшуюся царапину. В его глазах была пустота и безнадега.
Я дёрнул метку Числобога, знак под одеждой отозвался золодным присутствием. И всё. Счёт не сложился, костяшки не щелкнули, стрелка не побежала назад.. В груди было не пусто, я чувствовал метку, но не мог использовать. Совсем как тогда, в курганах. Дурацкая магия с дурацкими правилами! Как оно меня все задолбало!!!
Корни прижали меня крепче.
— Чего оно хочет? — спросил я Микулу.
— Жизнь.
Нож в его руке поднялся.
Не сразу к горлу. Сначала просто выше. Потом ещё выше. Он смотрел не на меня, а на свою руку, будто только сейчас понял, чья она и что собирается сделать.
— Ты знал?
— Я знал, что говорил. Думал, крови хватит. Он говорил о крови. И просил не потерять по пути то, что он мне дал.
— Мою кровь? Меня?
— Да. Но я думал… думал… нужно… чуть-чуть…
Лезвие уже дрожало возле моей шеи, но ещё не касалось кожи.
— Я тащился сюда под нож добровольно, — усмехнулся я. – И еще помогал своему палачу. Защищал его. Какая ирония.
Микула зажмурился.
— Я надеялся, что смогу заплатить малым. Замолчи. Не говори.
— Нет уж, давай поговорим… Ты помнишь, как Леонтий рассказывал тебе, кто такой Иуда? И как сильно ты порицал его поведение?
Он открыл глаза.
— Да, - Микула опустил голову и вдруг всхлипнул. - Но… но я не один пришёл. Я тех людей тоже привёл. Они все за моей спиной, вся деревня. Я им обещал. Если уйду отсюда недоплаченным, мор вернётся. Они будут ждать зря. И все умрут.
— И поэтому нужна моя жизнь, да? Без этого совсем никак?
Он попытался ответить, но не смог. Стоял, смотрел на нож и размазывал по лицу слезы.
А потом на меня внезапно навалился страх. Но не за собственную жизнь, нет. До этого были злость, боль, попытка вырваться, попытка отката, попытка разозлить Микулу или надавить на его совесть. Н о страх… не за тело Святослава, не только за себя, а за то, что смерть может не закрыть мои счеты с Числобогом. За то, что Числобог потом придёт и не найдёт меня там, где должен. За то, что семья, ради которой я всё начал, снова окажется частью чужого счёта. Той частью, которую можно сократить в этом уравнении.
— Если всё-таки зарежешь, — сказал я, — когда он придёт, скажи: я делал все что в моих силах. Но он сам не дал четких указаний, поэтому я мог делать все что мог, не в ту сторону.
Микула моргнул.
— А в какую?
— В твою.
Я сглотнул. Лезвие царапнуло кожу, и я закрыл глаза готовясь к очередной смерти. А говорят, что я не умею умирать. Сейчас будет уже третий раз, я в этом деле профессионал.
— И пусть моих не трогает. Они уже один раз умерли из-за меня. Хватит с них.
Микула зажал мой рот свободной рукой. Нож чуть не выпал из его дрожащей руки.
Леонтий больше не выдержал.
— Кровь друга уже взял, — сказал он. Голос у него звенел так, что даже корни будто притихли. — Теперь жизнь хочешь? Христос Себя отдал, мальчик. Себя! Не друга, связанного под нож положил.
Микула вздрогнул.
— Я не...
— Ты сейчас не волхвом станешь. Ты станешь тем, кто потом всю жизнь будет знать о себе – он предатель и сволочь.
Микула замер. Слёзы уже давно текли у него по лицу. Нож дрогнул и опустился. Микула согнулся, будто его ударили в живот.
— Не могу. Я не могу! Но я должен… Но я не могу…
Микула выдохнул слово Рода. Корни не отпустили. Он прошептал другое слово. Не то первое, а короткой е сухое, похожее на тихий кашель. Корни ещё несколько мгновений держали меня, будто проверяли: правда ли выбор сделан, или мальчик просто испугался последнего движения.
Потом один корень сполз с груди, другой отпустил запястье, третий ушёл в снег, будто его и небыло. Я упал вперёд, на руки. Правая ладонь взорвалась болью. Кровь из разреза попала на кору и снег. Та самая царапина, которую Перводрево только что закрыло, снова раскрылась. Не широко, примерно а толщину ногтя.
Сок выступил второй раз, смешался с кровью и впитался в кору.
— Не тебя, — вдруг громко и решительно сказал Микула
— Что?
— Меня.
Он поднял сулицу. Я сначала не понял, откуда она у него. Потом вспомнил: всё наше железо лежало рядом, у корня, где мы спали. Сулица была тяжелая, дубовая с тёмным листообразным наконечником.
Микула держал её обеими руками и протягивал мне.
— Нет, — сказал я. – Ты что, совсем сдурел?
— Надо.
— Тогда делай сам. Я на такое не подписывался.
— Я не достану. Не смогу пробить свое тело достаточно глубоко и вонзить лезвие в кору.
— Достанешь, - буркнул я уже подозревая, что этого квеста мне никак не отвертеться.