Страница 75 из 81
— Нет. Надо не в сердце. Сбоку, под ключицу. Через меня — прямо в рез на коре. Чтобы кровь пошла в дерево, а не в снег. Сам я либо промахнусь, либо убью себя раньше, чем Перводрево примет.
— Откуда ты все это взял?
Микула положил ладонь на кору и поморщился, будто кора треснула его током.
— Оно показывает не словами.
Я жалобно посмотрел на Леонтия.
— Скажи ему. Он какую-то херню задумал.
Священник долго молчал.
— Я не могу благословить это.
— Вот! - я ткнул пальцем в призрака. – Понял, пацан???
— И не могу запретить ему отдать себя. Жертва себя во имя других угодна Господу.
Мне стало холодно.
— Как у вас все… хитровыкручено, — рявкнул я. — Один Бог, двадцать семь богов — все желают только одного! Жертвы! Да, жертвы разные! Но без них никуда, так?
Леонтий побледнел, насколько мог побледнеть мёртвый.
— Думаешь, я не хочу его остановить?
— Так останови.
— Не могу. Это его выбор. Его судьба и его душа.
Микула умоляюще посмотрел на меня. Слёзы высохли на его щеках, но губы всё ещё дрожали.
— Я не хочу умирать, - сказал он.
— Тогда не умирай. Плюнь на это все. На древо это, на своего деда, на Рода, который требует от детей такого…
— На больную деревню, - продолжил Микула. – На тех воинов, с которыми мы схлестнулись на холме. Ведь они тоже, скорее всего, заразились. И теперь несут морановскую проказу в мир. Сколько людей умрет, если я не сделаю этого?
Я замолчал. В этом одном он был прав. И это одно перевешивало все остальное. Микула протянул мне сулицу.
— Помоги. Не как палач. Как друг, который довёл и не бросил.
Я не взял. Передо мной стоял не волхв, не избранный, не будущий сосуд Рода. Просто мальчишка, который начал с чужой крови и теперь пытался не закончить чужой смертью. Вчера я держал меч у его горла и считал это хорошей идеей. Тогда я решил за него, а сегодня он решал за себя сам.
Я взял сулицу. Критически осмотрел. До копья Судьбы явно не дотягивает. Древко было холодным и тяжелым, но не слишком длинным, а листовидный наконечник казался маленьким и смешным, а не грозным и опасным.
— Куда? – спросил я хмуро.
Микула выдохнул, будто именно этого слова и боялся сильнее всего. Он подошёл к стволу. Теперь нож легко вошёл в кору без скрежета и без сопротивления. Микула вырезал рез Рода короткими движениями. Рука дрожала, но дерево уже не сопротивлялось. Из разрезов пошёл сок — густой, тёплый, чуть зеленоватый. Запахло мокрой землёй и живой древесиной.
Микула разрезал себе ладонь глубже, чем до этого. Кровь пролилась на кору и сок потянулся к ней.
Он стал спиной к Перводреву спиной и положил правую руку чуть ниже ключицы, сбоку.
— Сюда. Не в сердце.
— Ты точно уверен, что без этого никак? Может, найдем какого-нибудь кролика…
— Давай, - не стал слушать меня парень и крепкозажмурился.
Я поднял сулицу. Руки дрожали. Правая — от свежего разреза, левая — от ожога, проказы и слабости, обе — от осознания того, что я сейчас должен был сделать.
Наконечник не слушался. Я не сразу попал туда, куда он показал. Рука съехала и жало сулицы скользнуло по ткани. Микула сам взял древко ниже моей ладони и поправил.
— Сейчас, — сказал он. — Делай уже, пока я не передумал.
Сулица вошла в него под ключицей, сбоку, и глубоко вонзилась в дерево. Микула закричал. Крик ударил по стволам. Снег осыпался с веток. Корни Перводрева поднялись и обвили его ноги, бёдра, плечи, удерживая тело, чтобы вес не разорвал рану. Кровь пошла по древку. Сок Перводрева потёк навстречу. На резе Рода они смешались.
Я отпустил сулицу. Парень висел пришпиленный ею к дереву и истекал кровью. Этот кошмар будет сниться мне годами. Если, конечно, они будут у меня, эти годы.
— Сними, — хрипнул Микула.
Я поднял голову и посмотрел в его лицо.
— Сними... ошибся... я ошибся...
Его тело било дрожью. Корни держали крепко. Глаза закатились, потом снова нашли меня. Волосы у виска посерели. Одна прядь стала белой прямо у меня на глазах.
— Не хочу... — выдавил он. — Не хочу быть волхвом... добей... сними...
— Микула…
— Не получилось... ничего не получилось... они тянут...
— Кто?
Он захлебнулся криком.
— Все... двадцать семь... каждый за своё...
Под кожей на груди вздулись тонкие жилы и разошлись в разные стороны, будто тело тянули изнутри крючьями. Я схватил древко сулицы.
— Нет, — крикнул Леонтий. – Не делай этого!
Я потянул, но сулица не вышла. Не потому, что дерево держало или она вросла в тело Микулы, а потому что Леонтий схватил древко обеими руками и толкал его вперед. Его пальцы были почти плотными. Сквозь них всё ещё проходил свет, но древко они удерживали. У Перводрева Леонтий даже отбрасывал тень. И этого ватило, чтобы удержать мою руку.
— Отойди! — рявкнул я.
— Нет.
— Он просит!
— Он просит смерти, потому что больно! Это простительная человеческая слабость! Христос на кресте тоже просил!
Микула снова закричал.
Я рванулся всем телом. Леонтий сорвался с древка не как человек, а как тень, которую порвали ветром. Но сулицу он удерживал достаточно долго. Корни уже поднялись выше. Кора вокруг спины Микулы потемнела от его крови.
Я схватил нож. Не помню, как, просто он оказался у меня в руке.
Микула хрипел. Уже не кричал, а хрипел и просил:
— Добей... пожалуйста... я не могу... не могу...
Я подошёл к нему. Запрокинул его голову, чтобы открыть горло. Вчера я держал у его горла меч, чтобы спасти его от Боряты, теперь держал нож, чтобы спасти его от боли.
Ладонь, которой я держал его голову, легла ему на лоб. Та самая ладонь, из которой он взял кровь. Микула вдруг затих. Нет, не умер и не потерял сознания. Он всё ещё дышал, пусть рвано и сквозь зубы но дышал. Его хрип оборвался. А его боль, через порез в ладони, вошла в меня.
Я согнулся.
Это была не моя рана од ключицей, не мой ожог, не мой мор. К своим я уже привык, как постоянно ноющему зубу. Чужая боль вошла так, будто кто-то раскалённым крюком потянул изнутри грудь, плечо, горло, позвоночник и глаза. Я отдёрнул руку и боль мгновенно ушла.
Микула снова забился в корнях и захрипел. Я положил ладонь обратно и боль вернулась. Рана на ладони раскрылась снова. Моя кровь размазалась по его лбу и потекла в глаза.