Чужая стезя

В расход его.

— Не становись тем, чем пахнешь, — тихо сказал Микула.

Я замер.

Нож остановился у горла Лютши. Кровь ползла по лезвию. Знак горел и ждал пищи. Лес молчал.

— Что?

— Не становись тем, чем пахнешь.

Микула стоял в двух шагах. Белый, злой, с перекошенным плечом. И сам будто испугался своих слов. Но назад их не забрал.

— Горыня сказал?

— Нет.

— Сам придумал?

— Само вырвалось.

Я убрал нож.

Лютша обмяк, будто из него вытащили все кости. Знак обжёг напоследок и стих. Я сел в снег рядом с пленным и несколько секунд просто дышал.

Один вдох. Второй. Третий.

Во рту всё ещё стоял вкус крови.

— Ты думаешь, я хороший? — спросил я.

— Нет, - ответил Микула.

— Правильно.

— Но ты можешь не стать хуже.

Я вытер нож о снег и убрал. Потом связал Лютшу крепче: руки за спину, ноги отдельной петлёй, ремень через пень. Не намертво. Но быстро он не выберется. Особенно со сломанными пальцами.

— Он выживет? — спросил Микула.

— Если очень захочет. Если подельники не бросят. Если повезет.

— А если нет?

— Значит, не судьба.

— Это почти убийство.

— Нет. Убийство — это когда режут горло. А это – шанс выжить.

Микула опустил глаза.

Мы забрали всё, что могли унести: сухари, огниво, вяленое мясо, второй нож, топорик рыжего, ремешки, флягу с кислым запахом. Я взял трофейную сулицу, от старой, треснувшей отломал наконечник и тоже его забрал. Не нужно оставлять врагу даже плохого оружия.

Рыжий застонал. Я присел рядом.

Он открыл мутные глаза. В бороде замерзала кровь, одна ноздря хлюпала, под усами висела красная слюна.

— Передашь Боряте, — сказал я, — что княжич не умеет умирать.

Он попытался плюнуть. Не хватило сил.

Волчьи Ляды не молчали. Где-то треснул лёд. Где-то опала ветка. Осыпался тяжелый снежный наст. Худой снова застонал в промоине. Лютша тихо плакал, уткнувшись лицом в снег.

Я посмотрел на рыжего, на связанного Лютшу, на кровь в снегу, на одинокий босой след у ольхи. Рыжего наказывать за невежливость не стал. Ну их всех. Пусть выбираются как могут.

Мы ушли быстро.

Не так быстро, как хотелось бы. Раненые люди плохо подходят для красивых исчезновений. Я хромал, держал новую сулицу правой рукой и старался не думать, что левая постоянно стреляет болью и когда это уже пройдет. Микула шёл рядом, не сзади. Не потому что простил. Не потому что доверял. Просто Волчьи Ляды не любили одиночек.

За спиной остались связанные, оглушённые, полузамёрзшие люди Боряты. Один убежал. Один след серого у края просеки.

Они шли за моей кровью. И одновременно за Микулой. Интересно, так просто само совпало? Или наворожил кто? С местных станется.

Дальше между пнями лежала тропа.

Она выглядела почти настоящей.

Я уже сделал шаг, когда Микула схватил меня за рукав.

— Стой.

Я замер.

— Что?

Он смотрел не на тропу. На снег у моих ног. Там, где мгновение назад не было ничего, лежала красная нитка. Тонкая. Мокрая. Спутанная. Та самая, которую Микула отрезал от мотка, который спрятал за пазуху.

Микула медленно сунул руку под одежду. Побледнел.

— Она у меня, — прошептал он и показал мне моток.

За деревьями, впереди, коротко хрустнул снег. Не за спиной. Впереди. Потом второй раз. Третий. Микула поднял голову и принюхался.

— Это не человек.

Из темноты донёсся низкий протяжный вой. Потом ему ответили справа. И слева. Микула сжал моток нитки так, что побелели пальцы.

— Волки, — сказал я.

Он медленно покачал головой. Вой повторился ближе. Микула прошептал:

— Нет. Не просто волки. Велесовы.