Чужая стезя

— Пока.

Я потащил связанного молодого к плотному снегу у пня. Он попытался упереться ногами. Я наклонился к его уху.

— Сейчас ты будешь тихо дышать и громко отвечать. Перепутаешь порядок — накажу.

Он перестал упираться. Микула стоял рядом, сжимая нож здоровой рукой. Левая, которую я вправил, все еще была слабой.

Молодой закашлялся.

— Имя, - сказал я тихо.

Он молчал. Я подождал.

Улица учит: люди часто боятся не боли, а предвкушения боли. Погранка добавляет: если человек колеблется, не торопи словами. Торопи руками. Я замахнулся кулаком, молодой в страхе зажмурился.

— Имя.

Он сглотнул.

— Лютша.

— Кто вас послал?

— Борята.

— Дальше.

Он не понял или сделал вид, что не понимает. Пришлось объяснить. Я взял его за ушибленную руку, нашёл больное место между костями и сжал.

Лютша завопил. Микула шагнул вперёд.

— Не надо.

Я не посмотрел на него.

— Надо.

— Он же сказал - Борята.

— Он сказал то, что мы и так знаем.

Лютша дышал всё чаще.

— Кто сказал Боряте?

— Не знаю. Аааа! Пусти! Правда не знаю!

Я отпустил. Он выдохнул с облегчением. Зря. Я взял его мизинец и начал отгибать назад.

— Знаешь. Или слышал. Или стоял рядом, когда старшие думали, что ты тупой. Подойдёт всё.

— Я не...

Мизинец хрустнул.

Лютша взвыл. Воздух в горле ещё плохо проходил, но звук получился правильный. После такого, люди вспоминают быстрее.

Микула резко отвернулся.

— Человек с печатью! — выдохнул Лютша. — Был человек с печатью!

Я остановился.

— Какой?

— Не видел! Я просто коней держал! Не надо второй палец! Прошу! Пожалуйста!!!

— Где?

Парень замялся. Хрусь. Теперь у него выгнуты в неправильную сторону уже два пальца.

— В Сновске! Три недели назад. У старого двора! Не надо больше!

Сновск. Хорошо. А где это? И что за двор? Ладно с географией потом разберемся. Три недели… Значит это не спонтанный бунт. К перевороту готовились.

— Что велели?

Лютша молчал. Страх был настоящий, но не передо мной — перед тем, что он скажет вслух.

— Лютша.

Он вздрогнул.

— Если ты сейчас будешь верен тем, кто оставил тебя здесь подыхать, я расстроюсь. У тебя еще много пальцев. Есть глаза. Есть уд. Уши. И в самом конце – язык. А потом мне все равно расскажет кто-то из них, - я мотнул головой на его подельников.

Он заговорил быстро, кусками, будто выплёвывал горячие угли:

— Княжича в омут. Тело не найти. Камень на шею. Если выживет — живым. Лучше живым. До новолуния. Чтобы рода не осталось. Чтобы считать можно было.

— Что считать?

— Дворы... кровь... долги... Я не знаю, клянусь! Так говорили! Я мало что понял! Я мало слышал!

Мера. Долги. Дворы. Кровь.

Может старшего поспрашивать? Он должен знать больше. Я посмотрел на сурове бородатое лицо и понял – не скажет. Такие держатся до последнего. А у меня ни времени ни моральных сил для полноценного полевого допроса.

— Радогост? Мой отец, - пояснил я видя в глазах Лютши непонимание.

— Не видел. Не знаю точно. Но говорили - убит.

— Яромила? Мать моя.

Лютша побледнел.

— Про неё при нас не говорили.

Я молчал. Он зажмурился ожидая очередной боли.

— Только Борята потом сказал: “С ней отдельно”.

— С живой?

— Не знаю!

— С мёртвой отдельно не говорят.

— Не знаю! Он так сказал!

С ней отдельно. Это могло значить всё что угодно. Обычно всё что угодно означает плохое.

— Серый, — сказал я. — Человек в сером плаще. Он кто?

— Не наш. Не знаю.

Я взял его средний палец.

— Лютша.

— Не наш! — выдохнул он. — Правда! С Борятой он говорил! Один раз! И все! О чем – не слышал! Правда!!!

Хрусь.

— О чём?

— Ааа!!! Не знаю! Правда!

Я стал выгибать указательный палец.

— О мальце! — сорвалось у него. — О волхвёнке! Может, о нём! Но это все, я только пару слов разобрал! Честно!!!

Микула замер. Я тоже.

— Что именно? Что разобрал???

Лютша закрыл глаза.

— Серый запретил Боряте его убивать! Сказал – княжич – ваш, малец – наш!

Мир на миг стал очень тихим. Пипец. Три недели назад. Когда я еще не только не знал Микулы, но и вообще в этом мире не появился. Ох уж эти волхвы…

До этого всё было просто. Относительно просто. За мной идут, потому что я Святослав Мерович. Последний отпрыск рода, который кому-то мешает считать дворы, кровь и долги. А Микула — проводник и одновременно тело, которое нужно довести до цели живым. Случайный, временный попутчик, не более. Оказывается, тут далеко не все так однозначно.

— Повтори, — сказал я.

Лютша всхлипнул.

— Княжич ваш. Мальчик — не ваш. Так сказал. Я слышал.

Микула стоял белый, как снег.

— Почему? — спросил он.

Лютша посмотрел на него и тут же отвёл глаза.

— Не знаю.

— Врёт, — сказал Микула.

Он провёл пальцами по груди, где лежал моток дедовой нитки.

— Что ещё? — спросил я уже зеленого от боли молодого парня, которому просто не повезло угодить именно в этот поисковый отряд.

— Он сказал... — Лютша сглотнул. — Если мальчишка пойдёт в Ляды, не мешать. Ляды сами спросят. Если выберет тропу — значит, сам пошёл. Поэтому мы и пошли сюда. Остальные не поверили… не поверили что сюда можно по доброй воле…

Чужой узел. Красная нитка. Овраг. Выбор. Значит, это сделал серый.

У меня похолодело под рёбрами.

— Нас вели не сюда, — сказал я.

— Меня, — сказал Микула. – Меня вели. И все еще ведут.

Он указал рукой на что-то у дерева.

На краю просеки, за спиной Лютши, снег был чистым. Почти. У самой ольхи темнел одинокий босой след. Черты побрал эту их средневековую мистику.

Я заставил себя смотреть на пленного.

— Кто был человек с печатью?

— Не знаю! Лицо под капюшоном. Голос тихий. Борята называл его “господин”. Не по имени.

— Говор?

— Не сновский. Чище. Как при больших дворах. Может, Чернигов. Может, оттуда. Я не знаю!

Чернигов. Память Святослава шевельнулась сильнее. Пиры. Резкие взгляды. Родичи, которые улыбаются слишком искренне. Материнские пальцы на плече: не говори лишнего.

Лютша плакал беззвучно.

— В Мерове, — прошептал он, — уже твой стол делят. А кто плакал — тех быстро молчать учат.

Пленный. Враг. Участник. Не невинный. Не случайный. Не тот очкарик с мамиными деньгами из прошлой жизни. Этот держал коней, пока договаривались убить Святослава. Этот пришёл в засаду за долей.