Ещё не люди

Первые часы он почти не разговаривал со мной. Осматривал влажные участки, смотрел, как люди выкапывают корни, несколько раз останавливался возле детей и проверил крепления сохранившихся бронзовых наконечников. Дольше всего простоял возле Тонкой, которая показывала двум подросткам, какую часть корневища можно забрать, а какую лучше вернуть в землю. После этого Смерть потребовал объяснить, что именно мы делаем. Наш разговор занял несколько дней. Жестами каждая сложная мысль требовала больше времени, чем словами, поэтому дальше я передаю смысл нормальным русским языком, а не последовательность движений рук.

Я рассказал о первых посадках, неудачах, переносе корневищ, выборе более продуктивных растений и возвращении на старые места. Объяснил, что лучшие клубни мы иногда сознательно не съедаем целиком, если еды хватает, а используем для новых участков. Смерть выслушал, попросил показать несколько примеров и только потом сформулировал первое возражение.

— Ты десять лет спорил с тем, что я отбираю людей, а теперь сам решаешь, какие растения оставить для размножения и какие не тратить на еду. Выбираешь крупные клубни, сохраняешь удобные корневища, переносишь их туда, где они лучше растут. Получается, сам принцип направленного отбора тебя всё-таки устраивает. Тебе не нравится, что я применяю его к Homo.

— В этом и есть разница. Я никогда не считал выбор удачного варианта плохим сам по себе. Когда я не размножаю растение с мелким горьким клубнем, у него нет детей, родственников, памяти и собственного желания жить в нашей группе. Когда ты убиваешь человека после нескольких наблюдений, ты не только освобождаешь его долю пищи. Ты прекращаешь все его будущие действия и заранее решаешь, что ничего ценнее уже не появится. За эти годы я несколько раз увидел, насколько плохо мы умеем предсказывать такую полезность.

Смерть не стал спорить о ценности человеческой жизни и сразу перевёл разговор на результат. Он показал на группу, которая была заметно больше той, что ушла от него, затем спросил о засухах и временных разделениях. Я рассказал, сколько раз еды снова не хватало и как люди расходились на три или четыре отряда.

— Тогда основная проблема осталась, — продолжил он. — Ты увеличил количество доступной пищи, после чего выжило больше людей и родилось больше детей. Теперь в плохие годы тебе опять не хватает еды. Если увеличить посадки ещё вдвое, численность через некоторое время снова вырастет. Ты не отменил ограниченность ресурсов; ты только позволил большей группе дойти до следующего ограничения.

— С этим я не спорю и никогда не собирался отменять ограниченность воды, земли и времени. Ошибка была в другом: мы оба раньше считали количество пищи внешней величиной, которую человек почти не может менять. Ты подбирал численность под готовый ресурс, а я сначала попытался сделать сам ресурс больше. Новый предел тоже существует. Когда мы его достигаем, приходится искать следующий способ: разделяться, менять растения, лучше хранить, уходить на другую территорию или производить больше с того же участка. Иногда решения может не оказаться вовремя, и тогда люди всё равно умрут. Но из этого не следует, что первым действием должна быть сознательная выбраковка людей.

Смерть несколько раз уточнил связь между ростом группы и трудом на посадках, потом перешёл к тому, что считал моим следующим противоречием.

— Ты всё равно отбираешь людей для разных задач. Оглядышу доверяешь наблюдение, Широкому тяжёлую работу, Тонкой растения. Бронзу выдаёшь не каждому. Во время голода решаешь, кому дать больше. Ты публично наказываешь, а одного мужчину за убийство своего вообще убил. Значит, людей ты тоже сравниваешь и сортируешь. Где здесь принципиальная разница?

На этот вопрос короткий ответ действительно был бы ложным, поэтому я несколько раз переделывал последовательность жестов, прежде чем закончил мысль.

— Я не отказался от оценки людей. Любая группа делает это хотя бы потому, что ребёнка нельзя послать удерживать крупного зверя, а человека с повреждённой ногой бессмысленно ставить на дальнюю погоню. Я пытаюсь оценивать конкретную способность и конкретное действие, а не выводить из суммы этих оценок право человека на дальнейшую жизнь. Если кто-то плохо охотится, я сначала ищу работу, где его качества полезнее. Если кто-то нападает на своих и продолжает делать это после наказаний, тогда возникает другая задача — защита остальных. Я уже убивал такого человека и не собираюсь притворяться, что этого не было. Но я убил его за действие, которое прямо продолжало угрожать группе, а не за недостаточно высокий результат по моей шкале интеллекта, силы или обучаемости.

Смерть напомнил, что и его оценки менялись после новых данных, а затем потребовал не объяснений, а примеров. Пока мы проходили между людьми на стоянке, Оглядыш рассказал доступными ему жестами о нескольких тревогах и дважды прервался, потому что услышал движение в кустах. Широкий вместе с молодыми переносил тяжёлый ствол, но уже не пытался решать, куда его класть, пока не показали место. Тонкая обучала двух девочек работе с корнями. Пожилая женщина сидела с детьми, освобождая несколько взрослых для дальнего сбора. Я показал людей, которые пришли к нам из чужих групп и теперь растили собственных детей.

Ни один пример сам по себе ничего не доказывал, и Смерть это несколько раз подчёркивал. Но десять лет были достаточно длинным сроком, чтобы сравнить результат. Люди, которых он когда-то считал слишком посредственными для дальнейшего содержания, выжили, помогли выращивать пищу, участвовали в охоте, защищали группу и воспитали детей. Смерть признал, что его прежняя оценка части таких людей была слишком ранней, а мой способ распределять задачи повышал их полезность. Морального согласия из этого не следовало, зато практический вывод он принял сразу, и именно поэтому я продолжал относиться к его визиту настороженно.

19