Ещё не люди

На третий день Смерть собрался уходить. За время проверки он успел поговорить с несколькими взрослыми, дважды исправил чужую работу с копьём и один раз чуть не поссорился с Острой, когда без спроса взял бронзовый наконечник из общего запаса. Острая не знала, кто перед ней в человеческом смысле, зато прекрасно знала местное правило. Она встала между Смертью и остальным металлом, оскалилась и позвала меня таким тоном, что несколько мужчин сразу подошли ближе. Смерть посмотрел на неё, вернул наконечник и после моего объяснения долго смеялся: женщина, которая весила заметно меньше него и не имела металлического оружия, совершенно серьёзно собиралась не дать огромному вооружённому чужаку присвоить общую вещь.

Перед уходом он объяснил, что собирается делать с увиденным. Я сначала предположил, что посадки позволят ему ещё сильнее увеличить собственную группу и довести искусственный отбор до размеров маленькой армии. Смерть отрицал это сразу.

— Мне не нужна тысяча людей возле одного костра, — передал он после нескольких уточнений. — Я уже достаточно раз строил большие группы и видел, как быстро они теряют сложные навыки после моей смерти, болезни, плохого климата или переворота. Если один способ умеют только сто человек в одном месте, гибель этих ста может уничтожить его полностью. Мне выгоднее, чтобы десять независимых групп знали хотя бы часть полезного и не зависели друг от друга.

Он собирался переносить удачные приёмы дальше, не копируя моё общество целиком. Где-то достаточно научить людей не выкапывать корневища подчистую и возвращаться на прежние участки. В другой группе можно закрепить распределение работы по индивидуальным качествам. В третьей — добиться, чтобы дети копировали сложное действие не только у него самого, но и у других взрослых. После этого группу можно оставить и заняться следующей; миграции, захваты, переходы молодых и смешение коллективов будут переносить часть привычек дальше без его постоянного участия.

Мне очень хотелось возразить именно потому, что такой способ совпадал с одной из моих собственных целей. Я десятки жизней пытался добиться, чтобы полезное действие переживало конкретного учителя и уходило в соседние группы. Теперь Смерть предлагал сознательно ускорить то же распространение, и отказаться от результата только из-за личности распространителя было бы глупо. Но один вопрос оставался для меня важнее всего, и я задал его прежде, чем Смерть ушёл.

— Ты возьмёшь посадки и специализацию, а людей всё равно продолжишь отбирать генетически. Если я показал, что посредственный по твоей старой оценке Homo может стать очень полезным в другой работе, зачем вообще продолжать убивать тех, кто кажется хуже остальных?

— Потому что организация и наследуемые качества решают разные задачи. Если я научился лучше использовать человека со средней памятью, хорошая память от этого не стала бесполезной. Если тревожный мужчина оказался хорошим наблюдателем, способность быстро разбираться в новой ситуации всё равно остаётся преимуществом. Ты доказал, что я слишком рано убивал часть людей и слишком узко оценивал пользу. Значит, проверять надо дольше и учитывать больше качеств. Но из этого не следует, что различия между людьми исчезли или что мне нужно отказаться от отбора совсем.

Я ещё долго пытался показать ему риск ошибок, которые невозможно заметить после смерти выбранного человека. Смерть с этим уже не спорил. Именно поэтому собирался сохранять больше людей на испытательный срок и пользоваться специализацией. Но признание ошибки привело его не к моему запрету на выбраковку, а к более осторожной версии собственного метода. Заставить его сделать следующий моральный вывод я не мог.

Перед самым уходом Смерть снова спросил, действительно ли меня зовут Удачей. Я повторил прежнюю историю и добавил, что если ему хочется считать меня Радостью, проверить это всё равно невозможно. Он несколько секунд смотрел на меня, затем показал, что для нынешних дел имя несущественно: если я Радость, старый спор просто продолжается; если Удача, он встретил ещё одного человека, у которого можно чему-то научиться. В обоих случаях полученные знания остаются теми же.

Я смотрел, пока бронзовый шлем не исчез между деревьями, и снова испытывал раздражение от того, насколько трудно было свести Смерть к простой ненависти. Он умел учиться, признавал работающий чужой способ, рисковал собой и оставался единственным человеком рядом, с которым можно было без упрощений обсуждать металлургию, отбор и будущее Homo. Через несколько дней после такого разговора он мог столь же спокойно решить, что чей-то дальнейший расход пищи не оправдан. Наличие первых качеств никак не ограничивало последнее.

20

После его ухода жизнь не стала проще. Растения продолжали зависеть от воды и погоды, дети заболевали, сильные мужчины проверяли положение, а засухи приходили независимо от наших выводов о ресурсах. Зато годы начали показывать то, чего нельзя проверить за один удачный сезон.

Острая постепенно старела вместе со мной, но характер не смягчился. В одной драке за участок чужой мужчина ударил Задиру камнем, и Острая добежала до него раньше меня, хотя к тому времени уже прихрамывала после старой травмы. Человека пришлось спасать от неё после того, как он перестал представлять опасность. Через час она сидела возле взрослого сына и перебирала волосы на его голове, сердито отталкивая руку, когда Задира пытался показать, что всё в порядке.

К старости к Мягкой всё чаще обращались женщины из разных семей, особенно когда начинался спор. Она не была самой сильной и не имела формальной власти, зато помнила детей, родственные связи и старые обиды лучше меня. В молодости я просто считал её удобным человеком рядом с детьми; позже стало видно, что её память о связях помогает временным отрядам после засухи снова соединяться без немедленной серии драк.

Широкий первым из важных мне людей начал заметно сдавать физически. Человек, которого я когда-то ценил именно за силу, получил повреждение спины и больше не мог таскать прежние грузы. В системе Смерти его полезность резко упала бы. У нас он переключился на работу, где не требовалось носить: выбирал подходящие древки, держал заготовки для молодых, показывал повторяющиеся операции. Учителем в человеческом смысле Широкий не стал. Он плохо объяснял новое. Зато то, что сам делал тысячи раз, мог заставить подростка повторять до правильного результата с упрямством, которое раньше раздражало меня в нём самом.