Страница 20 из 238
Однажды мне действительно повезло. От серого камня отлетел довольно плоский кусок с тонким режущим краем. Я поднял его, осторожно провел пальцем вдоль кромки и почувствовал знакомое удовлетворение.
Несколько миллионов лет назад в первой жизни я, наверное, решил бы, что только что открыл палеолит.
Теперь просто нашел толстый волокнистый стебель и попробовал его надрезать. Работало, на мое удивление. Не как стальной нож, конечно, но значительно лучше ногтя. Я поскоблил кору, срезал несколько тонких волокон, потом принялся за палку и за несколько минут сделал то, на что зубами ушло бы куда больше времени.
Лапа появился почти сразу. Он всегда появлялся, если я делал что-нибудь странное. Младший родственник сел рядом, долго следил за движением руки, потом протянул свою. Я отдал ему отщеп тупым концом вперед. Лапа перевернул камень, ухватился ближе к острому краю, и мне пришлось хлопнуть его по пальцам, прежде чем эксперимент превратился в первую производственную травму.
Он отдернул руку, посмотрел на меня с обидой, снова взял камень, пару раз поскреб им ветку и довольно быстро потерял интерес.
Через несколько дней отщеп вообще исчез. Никто его не искал и я тоже не стал. Обезьяны, среди которых я затесался, попадали регулярно. Кого-то съедали, другие получали травмы и падали, третьи переходили в другие группы или просто терялись.
За прошлые жизни я достаточно раз убеждался, что «этим можно что-нибудь разрезать» — прекрасная причина для современного человека держать нож, но совершенно недостаточная для обезьяны, которая большую часть необходимого уже делает зубами, ногтями и руками.
Очередной каменный век продержался примерно три дня. Я даже не расстроился. Прогрессорство постепенно воспитывало во мне терпение примерно тем же методом, каким море делает гальку круглой: бесконечно бьет одним и тем же местом.
6
Настоящая причина заняться камнями появилась не из человеческих знаний, а из голода.
Сначала прекратились частые короткие дожди. Небольшой поток, возле которого мы регулярно кормились, сузился, мутная вода ушла глубже между берегами, а мягкие растения вдоль него начали желтеть. Деревья еще стояли зелеными, но привычные сочные плоды появлялись реже, и приходилось дальше ходить между кормовыми участками.
В такие периоды родня становилась менее привередливой. Мы чаще ковыряли кору, выискивали насекомых, жевали жесткие молодые побеги, ели семена, которые во влажное время оставили бы лежать. Тогда в рацион вошли штуки, которые я быстро прозвал каменными орехами.
На настоящий грецкий орех они были похожи довольно условно. Внешне скорее напоминали большую овальную сливу длиной примерно с два моих пальца, серо-зеленую, а после созревания местами буреющую. Под кожицей лежал тонкий терпкий слой волокон, от которого вязало рот, зато внутри скрывалась твердая деревянистая оболочка. Если ее удавалось раскусить, обнаруживались несколько светлых плотных долей — маслянистых, чуть сладковатых и очень сытных.
По ощущениям получалось что-то между макадамией и недозрелым грецким орехом, если оба специально вывести с целью испортить жизнь потребителю.
Молодые взрослые с крепкими зубами справлялись.
Первый раз я сжал орех коренными зубами, надавил, услышал хруст и почувствовал, как скорлупа треснула. Пришлось повозиться языком, чтобы не проглотить осколок, но содержимое того стоило.
Щербатая взяла другой, повертела, прикусила правой стороной челюсти.
Потом сместила ближе к передним зубам, снова надавила и замерла. Я видел, как напряглись мышцы вокруг челюсти.
Она выпустила орех, облизнула десну и несколько секунд смотрела на добычу.
Потом подняла и попробовала еще раз. В конце концов бросила. Через час нашла еще один и повторила почти тот же процесс.
Тогда меня это уже задело.
В детстве Щербатая могла несколько часов таскать меня на себе, находить корм, пока я только мешался под животом, и временами буквально заталкивать еду в рот существу, которое внутри считало себя взрослым мужчиной XXI века.
Теперь калории лежали у нее перед носом, но один сломанный зуб и несколько стертых превращали их в бесполезный кусок дерева.
На следующий день я подобрал три каменных ореха и понес их не к дереву, где сидела родня, а в сторону плоской темной плиты, выступавшей из земли возле корней.
Щербатая пошла за мной. Возможно, просто потому, что я унес еду.
7
Молоток человечество изобрело задолго до меня, поэтому притворяться гением я не собирался. Положил каменный орех на плиту, нашел округлый серый булыжник величиной примерно с небольшой человеческий кулак и попробовал ударить.
Первая попытка получилась именно такой, какой и заслуживала попытка существа, помнившего человеческое движение лучше, чем позволяло нынешнее тело. Камень пошел сверху и немного сбоку, орех выскочил из-под него, отлетел почти к Щербатой, а та резко отдернула руку и посмотрела на меня.
— Да, — мысленно согласился я. — Инженер.
Вернул орех на место и перестроился. Не стал поднимать руку высоко, сильнее подключил корпус, второй рукой придержал добычу до самого начала движения и убрал пальцы раньше удара.
Тук. На скорлупе осталась светлая царапина. Еще раз. Трещина. После четвертого или пятого удара оболочка наконец разошлась.
Запах содержимого Щербатая поняла быстрее любого объяснения. Подошла, отодвинула мою руку, выковырнула светлую жирную долю и сунула в рот.
Мне осталось меньше половины.
Следующий орех я разбил уже лучше и Щербатая снова получила свою часть. Когда я принес третий, мать села рядом еще до первого удара.
На следующий день она сама подняла каменный орех под деревом и некоторое время носила его с собой, пока не увидела, что я направляюсь к темной плите. Тогда последовала за мной и положила добычу почти рядом с моей рукой.
Это было гораздо интереснее первого разбитого ореха. Я знал, как работает молоток, а она не знала. Но уже знала, где происходит полезное и к кому стоит принести то, что не получается открыть зубами.
В отличие от отщепа, который давал пользу раз в несколько дней и требовал заранее понимать, зачем нужен острый край, здесь награда лежала внутри каждой скорлупы.
Ударил правильно — поел. Даже самый тупой учебник сложно сделать нагляднее.
8