Страница 19 из 238
Мать укладывала меня на ночевку, поправляла под собой несколько веток, иногда добавляла свежую листву, и все это воспринималось совершенно естественно. Только однажды, уже подросшим, я устроился на плохо собранной площадке, где толстый сучок упирался точно между ребер, долго ворочался, потом раздраженно выдернул его и переложил основание. После этого замер.
Когда-то в первой памятной жизни я месяцами учился делать так, чтобы ночевка не разваливалась под собственным весом. Несколько согнутых ветвей казались достижением, достойным если не памятника, то хотя бы уважения.
Сейчас я лежал на готовой конструкции и был недоволен качеством матраса.
Сами нынешние родственники отличались от тех первых проконсулов заметнее, чем гнезда. Пока я был маленьким, это ощущалось прежде всего через мать: тело подо мной было массивнее, движения по тонким ветвям осторожнее, вес сильнее прогибал опору. Позже, когда начал лазать самостоятельно, разница стала еще очевиднее.
В первой жизни я забирался на ветви, которые теперь проверял бы дважды. Не потому, что нынешнее тело было неуклюжим; по деревьям оно двигалось уверенно и куда естественнее человека. Просто масса была другой, и крона отвечала на нее иначе. Однажды я полез за ярко-желтыми ягодами к самому краю, вслед за мной потащился младший родственник, и ветка под нами медленно опустилась почти на полметра. Я сразу попятился к стволу.
У проконсулов из первой жизни на такой опоре мы, пожалуй, еще смогли бы устроить драку. Здесь хватило двоих, чтобы дерево начало намекать на последствия.
Отличались и лица. Крупные взрослые самцы нынешней родни казались тяжелее в морде, челюсти сильнее выступали вперед, зубы производили куда более внушительное впечатление. Особенно один — здоровенный взрослый с массивной надбровной областью и старой припухлостью на лбу, словно когда-то получил туда чем-то тяжелым и с тех пор решил сделать травму частью личности.
Его я позже назвал Бугром. На его фоне первый мой знакомый по имени Дебил из жизни проконсула выглядел почти утонченно.
4
Мать я назвал Щербатой не сразу. В первые годы она вообще казалась мне одним из самых надежных существ вокруг. Уже немолодая, она реже молодых самок лезла напрямик, почти никогда не доверяла первой попавшейся ветви и знала обходы между деревьями, которые экономили силы без лишнего риска. Несколько раз я, уже достаточно большой для самостоятельного передвижения, пытался выбрать более короткий путь, после чего обнаруживал перед собой разрыв между кронами или слишком тонкую опору, а мать спокойно проходила в стороне и смотрела на меня так, словно заранее знала результат.
По человеческим меркам я обладал знаниями, накопленными цивилизацией за тысячи лет. По вопросу «как безопасно добраться с этого дерева на соседнее» старая обезьяна регулярно была умнее. Ее поврежденный зуб я заметил во время кормления. Мы нашли дерево с небольшими красноватыми плодами, внешне напоминавшими очень мелкие груши, только кожура была толще, мякоть волокнистее и пахла одновременно медом и чем-то травянистым. Мать откусила один, повернула во рту и стала жевать только правой стороной.
Когда она раскрыла пасть шире, я увидел пробел среди крупных зубов и обломанный край соседнего. После этого начал замечать и другие признаки: жесткую кожицу она разрывала дольше, сухие семена иногда выплевывала, а особенно твердую пищу пережевывала осторожно. Так и появилась Щербатая.
Имя было грубым, но я вообще редко давал мысленные прозвища из уважения к эстетике. В первой жизни у меня были Рваный, Жирная, Мелкая и Дебил; нынешней матери еще повезло.
Вторым постоянным бедствием моего детства стал Лапа, сын самки, которая держалась рядом со Щербатой настолько часто, что я считал его чем-то вроде младшего кузена.
Лапа был младше меня и обладал патологическим интересом ко всему, что можно взять. Другие дети могли долго возиться друг с другом, гоняться по ветвям или пытаться стащить еду у матерей. Этот подбирал предметы. Сухую палочку он вертел в пальцах, кусок коры расковыривал ногтем, гладкий камешек с берега мог пронести довольно далеко, прежде чем бросить ради нового. Один раз нашел пустую скорлупу размером с половину ладони и носился с ней почти весь день, хотя внутри давно ничего не было.
Сначала я считал это просто очередной индивидуальной странностью. Потом понял, что странности вообще полезно запоминать. Именно из них иногда получались самые интересные вещи.
Бугор, наоборот, ничем интеллектуально занимательным не отличался. Он был крупнее меня, старше, сильнее и прекрасно пользовался каждым из этих преимуществ. Если хороший кусок пищи находился у более слабого родственника, Бугор мог подойти и забрать его без сложной дипломатии. Лучшее место на широкой ветке тоже обычно становилось его, если только там не сидела взрослая самка, с которой он по каким-то собственным причинам не хотел связываться. Он не был бессмысленно агрессивным. В столкновениях с чужой группой Бугор вставал впереди, при появлении крупного хищника мог задержаться ниже остальных и шуметь, пока матери уходили выше. Просто общественная собственность в его представлении заканчивалась там, где начинались его руки.
Как выяснилось позже, я зря надеялся, что каменная технология окажется вне сферы его экономических интересов.
5
Сами камни я к тому времени успел возненавидеть.
В первой памятной жизни они казались мне очевидной дорогой в будущее. Стоило расколоть подходящий булыжник, получить острый край — и дальше человеческая история почти сама выстраивалась в голове: резать, скоблить, обрабатывать дерево, потом мясо, шкуры, наконечники, нормальные орудия.
Разумеется, ничего само не выстраивалось.
За последующие жизни я пытался возвращаться к этому десятки раз. Постепенно научился хотя бы не бить куда попало. Знал, что камень должен ломаться подходящим образом, что край и угол удара имеют значение, что слишком мягкая порода дает крошево, а слишком неудобная форма делает половину человеческого знания бесполезной.
Нынешние руки тоже не были человеческими, поэтому красивое движение каменщика из учебного фильма приходилось забывать. Я устраивался устойчивее, иногда придерживал заготовку стопой или второй рукой, работал всем корпусом и старался не рассчитывать на тонкий контроль кисти там, где тело его не обещало.