Страница 20 из 113
— Для меня это всё очень сложно. Я в этом совершенно не разбираюсь. Я просто смотрю, и мне нравится. — Альбина опустилась на единственный стул, сгорбилась, и её руки безвольно повисли. — Вообще не понимаю, как у тебя получается видеть все эти связи? Для меня это просто красивые снимки.
— А для меня — целая жизнь, — её голос стал тише и задумчивее.
— В чём разница?
Она присела рядом с Альбиной на пол, и их колени почти соприкоснулись. Пол был холодным даже через джинсы, но сейчас это было не важно. Тепло чужого тела было успокаивающим.
— Ну, снимки подруги ты любишь, потому что любишь подругу. И не спорь. А то, чем человек жил и дышал, ты либо понимаешь, либо нет. Здесь — без вариантов. И совершенно неважно, кто рассказал его историю через творчество, — она говорила медленно, словно подбирая слова.
Они разложили все фотографии на полу. Лица, лица, лица. Чёрно-белые. Улыбки, слёзы, морщины, родинки, шрамы. Она скинула кеды и пошла между снимками босиком.
— Вот всегда удивлялась, как такие как ты понимают, что подходит, а что — нет? — Альбина обняла колени, едва заметно раскачиваясь на стуле. — Я вот смотрю на них, и все кажутся одинаково важными.
— Так ты же сердцем смотришь. — Пальцы её ног слегка сжались, цепляясь за камушки и трещинки в полу. — А я смотрю глазами. Сердцу, в принципе, плевать на композицию.
— Зато оно… Ну оно как бы видит то, что глаза пропускают. — Альбина, обхватив колени крепче, сглотнула и качнулась вперёд. — Не знаю, как сказать. Вот смотришь, а в каждом снимке любовь. Кажется, что она их всех любит, каждую, и ту, что на остановке, и ту, что у окна… Ты умеешь объяснять словами, а я просто чувствую.
— Я не просто понимаю. Я слышу. — Она остановилась возле портрета пожилой женщины с узловатыми морщинистыми руками и тихо, почти шёпотом добавила, прикрыв глаза, — примерно как музыку. Одна нота к другой. Понимаешь? Ну… Любую фальшь слышно сразу же.
— А если я не слышу?
— Значит, возможно пока не научилась или у тебя другой слух.
Альбина молчала, глядя на фотографии.
— Иногда я тебе завидую. Мне всё время кажется, что ты понимаешь её лучше меня, хотя вы даже ещё не знакомы. — Губы Альбины дрогнули.
— Не, не так. Я понимаю не её. Я понимаю её через её же работы. Это разные вещи. Нечему тут завидовать.
— А мне тоже хочется понимать работы, так же как ты понимаешь. Тогда я была бы ближе к ней. К той части, о которой мы никогда не говорили и которую она никому не показывала, — Альбина прижала кулаки к глазам и всхлипнула.
Она подняла серию снимков: обнажённые женские тела у окна, свет падал мягко, как ткань, превращая кожу в мрамор, а волосы в застывший металл.
— Думаю, эти работы должны висеть отдельно. В конце всей экспозиции.
— Почему? — Альбина взяла одну фотографию.
— К наготе надо привыкнуть. Зрителю нужно время, чтобы увидеть в этих телах не объект, а субъект. Не то, на что смотрят, а того, кто смотрит в ответ.
— Но это же не порнография.
— Ты права. Но люди привыкли видеть женское тело определённым образом. Так, как их научила современная культура. — Она села рядом с Альбиной. — Тело как товар, как украшение, как объект желания, как аксессуар. А здесь совершенно другое. Николь снимала тело как храм для души.
— Храм для души… — Альбина повторила медленно. — Красиво сказано.
— На самом деле, это не просто красивые слова. Я правда так думаю.
— Знаешь, что мне сказала Николь, когда я спросила, почему она никому не показывает работы? «Потому что не готова отвечать на вопрос, зачем я это делаю». — Альбина сжала губы.
— А сейчас готова?
— Вчера сказала: «Аля, я больше не боюсь быть плохим фотографом. Боюсь не успеть быть хорошим человеком».
— Что она имела в виду?
— Понятия не имею. — Альбина прижала колени к груди. — Николь всегда говорила загадками. А теперь у меня нет времени их разгадывать. Думаю, она боится, что люди не поймут.
— Кому надо, тот поймёт. А нет… — она махнула рукой.
Солнце клонилось к закату, а перед ними на полу лежали сто двадцать фотографий, разложенных по группам. Чёрно-белые истории о том, что значит быть женщиной.
Альбина встала и подошла к окну. Ноги затекли, она покачнулась и ухватилась за подоконник. Солнце лениво пряталось за крышами бывшей фабрики и рисовало длинные тени от фотографий на стенах.
— Как думаешь, она увидит выставку? — прошептала Альбина.
— Честно — не знаю. Не люблю загадывать. — Она аккуратно собирала снимки в стопки. — Если нет — придётся открывать самим. Выбор небольшой, так-то. Слушай, нам пора собираться. Время уже позднее. У меня дети одни дома остались.
Домой ехали молча. Она держала папку на коленях, и фотографии внутри будто дышали. Вечером, уложив детей, она села на подоконник в гостиной и долго рассматривала каждую работу. Глаза щипало от слёз, но она не могла остановиться, как будто хотела заглянуть за объектив.
Альбина позвонила через два дня. Голос в трубке прыгал, как у девочки перед днём рождения. Попросила о встрече.
Кафе на первом этаже старой сталинки. Высокие потолки, массивные окна, сквозь которые лился неяркий летний свет. Со стороны прилавка тихо играла лоу-фай, смешиваясь с гулом кофемашины.
Альбина сидела напротив, обхватив чашку ладонями, и рассказывала взахлёб, как Николь вчера попросила отвезти её к одной из бывших клиенток.
— Ты представляешь? — глаза Альбины сияли. — Она дала деньги. Все деньги. Всю сумму!
Она смотрела на это сияние, и улыбка застыла у неё на губах. Она почувствовала странное давление под рёбрами.
— Оу! Значит, готовим файлы к печати, — сказала она и замолчала.
В голове пульсировала одна единственная мысль: «Как объяснить Альбине, что в искусстве есть свои законы и они иногда очень жестокие? Что часто приходится выбирать между человеком и искусством?». Её ладони стали влажными.
Альбина перестала улыбаться, и её брови медленно сошлись у переносицы. Она еле слышно поставила чашку на блюдце, и керамика тихо звякнула.
— Что-то случилось?
— Нет, все в порядке, но есть одно «но».
Серебряное кольцо на большом пальце Альбины дрогнуло и начало медленно проворачиваться.
— Мне грустно об этом говорить, но возможно, выставка откроется без неё.
Кольцо замерло. Альбина смотрела не моргая, будто не расслышала. Её дыхание стало поверхностным.
— Как это... без неё? — почти прохрипела она. — Это же её выставка.