Страница 17 из 113
#4
«Почему она перестала бороться, почему решила сдаться? Она же человек, а у человека, как у любого живого существа жажда жизни заложена в памяти клеток. Иначе мы бы просто не выжили как вид. Природа изначально создала человека слабым, настолько слабым, что первые несколько лет он совсем не приспособлен к жизни, но эволюция подарила ему инстинкт самосохранения. Так почему она пошла против этого, не стала бороться? Почему замкнулась и выбрала такое вот бессмертие вместо жизни и продолжения себя в детях?» Этот вопрос не давал ей покоя с того дня, как она согласилась организовать выставку.
Последние две недели начинались практически одинаково, и это её сильно пугало и расстраивало.
Она регулярно ловила себя на чувстве дежавю, когда просыпалась по утрам. В памяти снова всплывали те образы, которые она тщетно гнала от себя, а не думать о них — было выше её сил. Мысли каждый раз возвращались к одному и тому же эпизоду из прошлого: унылые коридоры больницы с запахом хлорки и спирта, безликий траурный зал, на следующий день урна с прахом. Картинки наваливались сплошной лентой, и она сидела, оглушённая их реалистичностью, пока не отпускало.
Пока было лето, каждое утро она отводила детей, возвращалась и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков на всём, кухня выглядела бы, как инсталляция в мебельном салоне. Пока она листала фотографии, свежий травяной чай остывал в её большой кружке. Пятьсот снимков проплывали перед глазами, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр буквально завораживал. Узор из пикселей на экране говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.
Из пятисот работ она сначала отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё хоть несколько значило выбросить что-то важное, чего она пока не могла назвать. Что-то ускользало от неё, будто она смотрела на череду снимков через полиэтиленовую плёнку и не могла её сорвать.
Она вспомнила, как Альбина позвонила на следующий день, когда солнце едва проглядывало сквозь летние тучи. Её голос дрожал, как у человека, который плакал всю ночь, но теперь слёз больше не было.
— Она вчера спросила, помню ли я наш двор. А я правда не знала, что ответить. Я помню, как ещё совсем сопливыми девчонками строили замки и играли совочками в песочнице под тополем. Помню, как мы даже дрались и кидались песком, а потом мирились. Конечно, я сказала, что помню. Что я ещё могла сказать, если всё это было буквально вчера. А она... она засмеялась так странно. Мне стало не по себе от её смеха.
В трубке было слышно, как Альбина курит, глубоко затягивается, делает паузу, пропуская дым через лёгкие и медленно выдыхает.
— И ты знаешь, что пугает меня больше всего? Последнее время она какая-то странная и очень спокойная. Раньше она ещё царапалась, цеплялась зубами за любую возможность, а сейчас впервые за полгода ей ничего не надо, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Я предлагаю ей поехать в больницу, а она отказывается. Говорит, что ей здесь хорошо, и чтобы её все оставили в покое. И продолжает лежать. А я вижу, как указательный палец иногда вздрагивает, как будто нажимает кнопку затвора. Мне даже кажется, что я слышу звук. — В трубке стали слышны громкие всхлипывания.
Она стояла посреди тёмной спальни, одной рукой раздвигая шторы, другой крепко прижимая телефон к уху. За окном кипела жизнь. Она вдвинула створку и выглянула во двор. Сосед по подъезду снова пытался завести своего старого «жигулёнка», который буквально прописался возле дома. В соседнем доме громко хлопали подъездные двери, со стороны улицы шумели проезжающие мимо машины. Жизнь просто шла, и ей было всё равно, что где-то человек сознательно угасает с каждым днём.
— Николь сделала выбор, — Альбина говорила всё тише, будто боялась, что её услышат. — Вчера приходил врач, принёс анализы. Рассказал про новый экспериментальный протокол лечения. Какие-то очень мощные уколы. Сказал, что надежда есть, что надо пытаться, надо бороться, пока есть силы. А Ника! Ну как она может так поступать?! Она молча выслушала и просто покачала головой. Просто покачала и всё. Сказала, что выбрала жизнь вместо лечения, что последние месяцы хочет провести среди тех, кого любит, а не под капельницами и обречённо сочувствующими взглядами врачей.
Она слушала, как Альбина говорит, и думала, что такое решение требовало воли.
Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за эти дни почувствовала, что не справляется. Ощущение беспомощности было настолько сильным, что перекрывало кислород, и она чувствовала, что задыхается. Сейчас это был не просто безликий список сайтов с адресами и телефонами, а чья-то последняя надежда.
Она отметила все галереи и пространства, какие хоть как-то подходили под формат и могли вместить в себя концепцию выставки. Из почти двадцати площадок, для проекта годились только три. Остальные были витринами для местных художников-любителей с их пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими салонными сюжетами, которые люди по ошибке называют искусством.
Дрожащими пальцами она набрала первый номер. Женщина на другом конце слушала внимательно и даже заинтересованно, изредка вздыхая и сетуя на несправедливость жизни. Отказала вежливо, почти ласково. Предлог простой: план расписан на год вперёд, сейчас идёт персоналка сибирского автора, за ней — выставка работ учащихся местной художественной школы.
— Поймите, — сказала она напоследок, — мне очень жаль вашу подругу. Но зал подчиняется музею. Сейчас даже частные галереи выживают на энтузиазме и грантах. Мы не можем себе позволить...
Она не закончила. Было не нужно.
Второй номер в списке — новый зал в историческом центре города. Ей ответил молодой мужской голос, полный энтузиазма. Восхищался идеей, но для такого масштаба не хватало площадей.
— А работ правда много? Может, уменьшить формат, размер, переделать концепцию как-то? Найти компромиссное решение?
— Сто пятьдесят, — ответила она и вдруг поняла, что это не просто цифра. Это сто пятьдесят историй жизни, сто пятьдесят кусочков души человека, который запечатал их в цифровом коде, сделал бессмертными, но который сам скоро исчезнет.