Страница 14 из 113
«Что со мной?» — звучал вопрос откуда-то с далеких границ сознания.
Услышав, как щёлкнул вскипевший чайник, она встала с кровати, взяла с одеяла телефон и раздвинула тяжёлые шторы. Комнату залило дневным светом. Она прошла на лоджию к своему рабочему столу.
Телефон завибрировал у неё в руке.
«Привет! Это Альбина. Высылаю работы Николь. Посмотри и скажи, что думаешь. Она очень ждёт твоего мнения».
Сообщение было сдержанным. Без эмодзи и восклицательных знаков. Это уже обнадёживало. Следующим сообщением прилетела ссылка на облако.
Она опустилась в кресло и открыла ссылку.
Фотографии загружались медленно, появляясь в папке файл за файлом. На первом кадре было женское лицо крупным планом, половина лица в тени, а половина в мягком свете, вероятнее всего из окна. Кадр был не гламурным, и красота совершенно не глянцевая. В этом кадре ей виделось что-то другое. И пока она сама не могла понять что.
На следующем фото были женские руки на фоне старой рыжей кирпичной кладки. Не маникюрные руки юной модели из рекламы косметики, часов или ювелирных изделий, а обычные, со вздутыми венами, с мелкими и ещё свежими шрамами. Они были сняты так, что эти несовершенства стали буквально поэзией.
Она листала дальше, и в груди что-то начало складываться в отчётливое понимание общей картины. Женские тела в городской среде, не как объекты, а как субъекты. Женщина на фоне конструктивистского здания, где геометрия архитектуры спорила с изгибами силуэта. Ню, снятое так деликатно, что нагота казалась естественной, как дыхание.
Она видела, что автор показывает женское тело не как декорацию, а как территорию переживаний. Каждый кадр говорил о том, что значит быть женщиной в этом городе, в этом времени, в этом мире и в этой коже. Никакого мужского взгляда. Только взгляд изнутри.
Она поймала себя на мысли, что уже достаточно долго сидит в одной позе с зависшим над экраном пальцем, разглядывая одну фотографию, и улыбнулась.
Она почувствовала, что профессиональные рефлексы, которые она так тщательно в себе развивала, и которые считала погребёнными, снова заработали с неожиданной чёткостью. Композиция смелая, но продуманная. Свет мягкий, объёмный, без излишнего крика или драматизма. И смысл в кадре. У этих фотографий была душа.
«Я всё ещё умею видеть красоту. Просто разучилась её чувствовать», — мысль пришла не как откровение, а как тихое узнавание. Она размышляла о том, что депрессия отняла всё, кроме профессионального зрения, что умение видеть красоту устойчивее к химии мозга, чем способность любить или радоваться, что депрессия не отсутствие чувств, а их переизбыток, заморозка от перегрева.
Она достала из нижнего ящика тумбочки блокнот, в котором раньше записывала идеи для выставок, нашла ручку. Написала: «Николь. Фотопроект. Сильные стороны: понимание женской природы, деликатность, работа со светом. Архитектура как контрапункт телу. Потенциал высокий».
Остановилась и посмотрела на пальцы. Рука не дрожала. Почерк был таким же чётким, как раньше.
Продолжила: «Концепция: женщина и город. Диалог тела и пространства. Интимность в публичном. Название..?». Перед словом название она поставила три восклицательных знака и несколько раз обвела это слово.
Она писала и чувствовала, как в голове выстраивается структура будущей выставки. Большие принты на белых стенах. Группировка по темам. Как они откроют её, обязательно вечером, и обязательно с мягким светом, который подчеркнёт настроение работ, и без стекла. Обязательно без стекла. Чтобы не было лишних бликов, чтобы не было этой вуали.
Но всего этого было мало. Чтобы понять, как показать эти работы, ей нужно было видеть каждый кадр крупно, в деталях. Она включила моноблок и, пока он загружался, торопливо сходила на кухню, налила себе чаю и так же быстро вернулась. Придвинулась ближе к большому экрану. Ей не терпелось рассмотреть всё как следует.
Дневной свет едва проникал сквозь прикрытые жалюзи. За окном простирался внутренний двор, отгороженный от города бетонными стенами. Директор предпочитал работать в тишине, и полумрак кабинета нарушал лишь свет мониторов. Он сидел, откинувшись в кресле, положив ногу на ногу, правая рука опиралась о стол. График на экране упрямо стремился вверх. Каждый тик уводил от цели. Каждый тик означал потерю прибыли и «оборотки». Завтра платить арабам за оборудование. Пока ещё в долларах.
Средств на счетах хватит на пару лет безбедной жизни, хорошая подушка для компании, которую он так успешно оптимизировал. А вот дальше… Новых поставщиков он нашёл, но валютная логистика и обменный курс превратились в новый налог на бизнес. Он склонил голову к окну. Кто бы знал, как он мечтал, чтобы всё стало как раньше.
Он развернулся и посмотрел на стеллаж, стоявший сбоку. Среди книг и папок виднелся ряд фотографий. На одной из них — он. В спортивных штанах и олимпийке на фоне коробок в контейнере. Рядом с этим фото на подставке лежала тяжёлая перьевая ручка с гравировкой — подарок партнёров из фонда за успешно закрытый год. Писать ею он давно перестал, а спрятать не мог. Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал рассеянным. Раньше за спиной были те, кто эту ручку дарил: внедрили свою систему, спускали разнарядки, своим весом продавливали контракты, к которым его, вчерашнего перекупщика комплектующих, и близко бы не подпустили. От него требовалось одно — исполнять план. Теперь за спиной никого не было. Ручка осталась.
Как раньше не станет. Он это понимал. Прошлый год сломал все планы на выход из операционки. Придётся снова работать самому, своей головой, а он успел от этого отвыкнуть. Мысль раздражала. Раздражала больше, чем этот самонадеянный выскочка Кир, больше, чем вечно заглядывающий ему в рот Константинов.
Он снял трубку, набрал внутренний номер. Номер не отвечал. Он взял мобильный.
— Людмила Алексеевна, а вы не на работе? Дома? Ах да, совсем запамятовал с этими делами! Вы же ещё в декрете. Людмила Алексеевна, у нас платёж по арабам завтра. Курс опять полез вверх, видели? Может, придержим день-другой, вдруг откатит.