Страница 13 из 18
– Михаил тоже не захотел со мной разговаривать, – пожаловалась она. – Он сказал «я не даю комментарии» и снова уткнулся в свой телефон. Это нечестно. Я же ничего плохого не делаю. Просто работаю.
– Они тоже работают, – заметила я.
– Ну и что, нельзя работать и одновременно разговаривать? – Аня воздела руки к небу.
– Это их право, – сказала я.
Аня посмотрела на меня с укором и перевела взгляд на Максима, которого, кажется, заметила только сейчас. Она изучала его несколько секунд с профессиональным интересом – примерно так орнитолог смотрит на незнакомую птицу.
– А ты кто? – спросила она просто.
Максим не обиделся.
– Максим, – ответил он. – Краевед.
– Краевед, – повторила она с интонацией человека, который пытается решить, стоит ли это дальнейшего разговора. – Местный?
– Нет. Приезжий.
– А ты, Максим, тоже от меня будешь бегать?
– Не планировал, – ответил он с легкой усмешкой.
– Вот! – торжествующе воскликнула Аня. – Хоть один адекватный человек. Ладно, я Аня. Можно я с вами постою? Варь, ты не против?
– Я не против, – сказала я. Ее непосредственность на удивление начинала мне нравиться.
Мы некоторое время стояли втроем у навеса. Над лагерем висела негустая облачность, сквозь которую иногда прорывалось бледное октябрьское солнце.
Аня начала рассказывать нам про свою первую командировку, когда она еще работала в газете. Ее дали задание написать репортаж про отшельника, который жил в тайге без документов и всяческих благ цивилизации.
– И вы представляете, я действительно нашла его, – рассказывала она, оживленно жестикулируя. – Прошла семь километров по болоту в дырявых резиновых сапогах. Промокла вся, комары чуть не сожрали. Нашла его, значит, а он на меня посмотрел и говорит: «Ну и зачем приперлась? Иди обратно». И все. Дверь закрыл.
– И что ты сделала? – спросила я.
– Написала репортаж, – пожала она плечами. – Приукрасила, конечно, немного от себя. Он же отшельник, вряд ли газеты читает. Это оказался лучший материал того года.
Максим усмехнулся.
Я сидела рядом и думала о том, что это странно приятно – вот так разговаривать ни о чем, пока за деревьями тихо щелкают приборы Руслана и где-то в отдалении слышны шаги Михаила. Как будто лагерь поделился на две части: одна часть работала и молчала, другая – болтала у навеса.
Аня тем временем потянулась и со вздохом посмотрела в сторону кострища.
– Жалко, мяса нет, – произнесла она мечтательно. – Вот бы вечерком шашлычок пожарить. Костер же есть, все дела. Хоть бы как-то сплотились, раз уж нам тут несколько дней вместе куковать.
– Оптимистичная мысль, – заметила я.
– Я вообще оптимист, – кивнула она без иронии. – В нашей профессии иначе нельзя. Либо ты оптимист, либо ты уже пьешь с самого утра.
Я невольно засмеялась. Это вышло само собой – неожиданно и немного непривычно. После развода я смеялась редко, и каждый раз удивлялась, что еще умею это делать.
– Макароны есть, – сказал Максим. – И тушенка.
– Это не шашлык, – вздохнула Аня.
– Нет, – согласился он. – Но вечером у костра тоже неплохо.
Аня еще немного посозерцала призрак несуществующего шашлыка, потом смирилась.
Глава 8
К вечеру над лесом повисла плотная темнота. Октябрьские сумерки опустились быстро: еще в половине шестого между деревьями лежали длинные серые тени, а уже к семи стало совсем темно.
Я смотрела, как за стволами гаснут последние проблески, и казалось, будто сам воздух становится гуще и осязаемее.
– Ну вот и вечер, – вздохнула Аня, подбрасывая ветку в костер. Искры тут взметнулись ввысь. – Самое время для страшилок, как в детском лагере. Варь, ты как? Расскажешь что-нибудь жуткое?
– Я не любитель ужастиков, – пожав плечами, ответила я.
Напротив меня на бревне сидел Максим. Он держал в руке кружку с чаем и смотрел на огонь, где висел котелок, в котором варились макароны для сегодняшнего ужина.
– Ну не хочешь – не рассказывай, – пожала плечами Аня и повернулась к Максиму. – А ты? Ты же краевед, наверняка знаешь какие-нибудь жуткие истории. О чем лучше не знать, но очень интересно послушать.
Максим коротко усмехнулся. В пляшущих тенях от костра он выглядел очень загадочно.
– Раз просишь – будет тебе страшилка, – сказал он. – Дело было в Псковской области, я там лет десять назад был. Есть там одно село на берегу старого озера, оно почти нежилое. Так вот, рассказали мне историю про местную церковь, вернее, про то, что от нее осталось. Стояла она на отшибе, за околицей, вся вросшая в землю, еще довоенной постройки. И колокол там был небольшой, но с очень чистым звоном. Местные эту церковь стороной обходили. Говорили, что иногда, по ночам, тот колокол начинает звонить сам по себе – без ветра, без людей, без всякой видимой причины. И если услышишь этот звон, то заснешь и не проснешься.
Он замолчал, выжидая пару секунд для создания более драматичной обстановки. В костре что-то громко треснуло, Аня вздрогнула. Откуда-то сбоку донеслось деликатное покашливание. Я резко обернулась: Петр Семенович, держа наготове открытую банку тушенки, подошел к нам и замер, не решаясь перебивать.
– Макароны как раз дошли, – виновато проговорил он и показал нам банку. – Я сейчас тушеночку добавлю, и будем ужинать. Вы продолжайте-продолжайте, я тихонько…
– Так вот, – Максим вновь заговорил, – бабка одна мне рассказала, что после войны в том селе фельдшерица жила, Евдокия. Женщина неверующая, циничная, фронт прошла. И вот однажды ночью прибегает к ней соседский мальчишка: «Тетя Дуся, деду плохо!». Она схватила сумку и бегом через все село. А дорога проходила как раз мимо той колокольни. Бежит она и вдруг слышит тихий звон. И стоило ей внимание на него обратить, как ноги стали ватные, веки налились свинцовой тяжестью и в сон начало клонить прямо на ходу. Она споткнулась, рухнула на колени и видит, что на паперти стоит женщина в белом платке и манит ее рукой. А вместо глаз у нее – два темных провала. Евдокия сразу поняла, что если подойдет, то все. А она же фронтовичка, женщина боевая, вот и впилась зубами себе в руку. До крови прокусила, только чтобы болью прогнать эту сонную одурь. Боль помогла. Вскочила и побежала, не оглядываясь. Деда того откачала, но рука у нее потом еще месяц болела.
Максим сделал глоток чая.