Станция «Европа»

Алекс поворачивается на другой бок и еще долго лежит, глядя во тьму, представляя, что смотрит на ночное небо, в котором кто-то забыл зажечь звезды. Тени от огня пляшут на стенах туннеля вокруг них, наполняя бетонную пустоту причудливыми формами, которые, кажется, рассказывают какую-то историю, понять которую он не в силах. И хотя глаза его потяжелели от усталости, ему страшно закрыть их или повернуться ко тьме спиной.

Кто знает, что прячется в этой темноте?

Глава 6

Что-то будит ее. Лана открывает глаза, но костер, похоже, погас и что-либо разглядеть невозможно.

Она нащупывает топор, который перед сном оставила возле себя, но находит его не сразу. Сердце начинает биться чаще, но через мгновение рука натыкается на холодный металл, и Лана успокаивается. С топором в руке спокойнее.

Она протягивает руку к карману на штанах, достает фонарь, нажимает несколько раз на рукоятку. Фонарь загорается, и темнота, кажется, стонет от боли, когда луч света прорезает ее. Свет падает на отца. Он вздрагивает. Садится на шкуре.

— Что случилось? — спрашивает.

— Почудилось что-то. Кто-то трогал мое лицо.

— Не придумывай. Наверное, просто ветер.

— Вечно у тебя на все ответ.

— Что это значит?

— То и значит. Я знаю, что кто-то потрогал мое лицо.

— Хорошо.

— Что — хорошо?

— Кто-то потрогал тебя за лицо, хотя вокруг нас никого нет и колокольчики не звенели.

— Ты мне не веришь.

Вздыхает.

— Спи. С рассветом выходим.

— Знаю. Мне холодно. Я разведу костер.

Отец что-то бурчит в ответ и тут же начинает храпеть. Ну и не верь, думает Лана и наклоняется к углям, дует на них. Угли краснеют, но еле-еле, раздуть не получится. Она берет полено, делает ножом стружку, кладет на угли, снова дует. Стружка загорается. Кладет сверху тоненькие ветки. Треск занявшихся веток отражается от холодных стен, отзывается эхом. Чертов туннель, думает Лана, стараясь не глядеть в темноту. Но темнота манит к себе, завораживает. Шепчет что-то, еле слышно, словно пытается поведать какой-то секрет. Только чужие секреты Лане не нужны.

Костер теперь трещит так, что, кажется, перебудит троллей по всей округе. Лана лежит, прислушивается, но, кроме храпа отца и треска горящих поленьев, вокруг ни звука. Все равно, от бетонных стен и космической пустоты за спиной ей не по себе. Так и хочется посветить фонариком еще раз прямо в центр туннеля. Хочется, но страшно. Вдруг там и правда что-то есть.

Лана злится на себя. Никогда не считала себя трусихой, а сейчас даже боится признаться себе самой, что трусит.

Ну и пусть, думает, и накрывается шкурой. Под шкурой тепло и уютно, и она сама не замечает, как засыпает.

Открывает глаза от какого-то шума. В холодном утреннем свете видит отца. Сидит у костра, варит бульон из объедков вчерашнего кролика. Помешивает ложкой деловито и глядит куда-то вдаль. В глазах — такая пустота, что хочется крикнуть из-под шкуры: ты вообще живой?! Но она молчит, просто смотрит на Алекса, как он пробует бульон на вкус, морщится, капли текут по усам, бороде, капают на землю, как слезы. Может, это и есть слезы. Один раз она уже видела, как он плачет. Думал, никто его не видит. Встал на колени у дерева, уперся лбом в ствол и начал весь трястись, как будто его кто-то за ниточки дергал.

Алекс переводит взгляд на нее, видит, что она уже не спит.

— Мне нужна соль, — говорит.

Лана, не поднимаясь, тянется к рюкзаку, открывает боковой карман, ищет соль. Хранительница специй, блин. Протягивает отцу платок, тот его разворачивает, находит мешочек с солью, сыплет щепотку в бульон, снова пробует. Больше не морщится, значит, есть можно.

Лана скидывает с себя шкуру, потягивается. Тело ноет после сна на бетонном полу. Шкура хоть и мягкая, а все равно на снегу спать удобнее. Она встает, подходит к огню, протягивает руки, чтоб немного согрелись. Тепло от костра покусывает кончики пальцев, но она не убирает руки, хочет еще немного вобрать в себя тепла.

Отец в это время уже разливает бульон по чашкам. Протягивает ей одну. Из чашки поднимается пар, приятный аромат щекочет ноздри.

— Ешь, — говорит. — Теперь только когда выйдем из туннеля…

Отец будит Марка. Брат раскинулся на шкуре как барин: руки в стороны, ноги в стороны, одеяло куда-то улетело. Спит как убитый.

— Вставай, вставай, — отец не сдается, трясет брата за плечо.

После завтрака складывают все обратно по рюкзакам. Ланин рюкзак совсем раздулся, как будто воды напился, стонет от тяжести, трещит по швам, но не рвется, будто пока еще ждет подходящего момента, чтобы вывалить свое содержимое на землю.

Отец приносит откуда-то две палки. Обмывает концы старыми тряпками, окунает в бутыль с маслом, которое они нашли в гараже, поджигает от догорающего костра. Палка вспыхивает как спичка. Протягивает Лане один факел, касаясь ее руки. Рука у отца шершавая и грубая, как древесная кора.

— Будем держаться вместе. Света должно хватить. Если увидишь, что факел гаснет, скажи.

Еще раз проверяют, не забыли ли чего, тушат костер — и идут в туннель. Лана поворачивает голову назад, смотрит, как яркая арка входа становится все меньше и меньше, пока не уменьшается до размеров булавочной головки. Свет факелов не очень-то справляется с темнотой вокруг.

Куда мы идем, думает Лана, неуверенно ступая по бетонным плитам. Ходить по твердому покрытию непривычно: делаешь шаг и ждешь, что нога вот-вот уйдет немного в снег, а она вместо этого упирается в пол, твердый как камень.

Туннель такой огромный и такой пустой, что кажется: они бредут по какой-то пещере, вырубленной в скале горными троллями. По земле тянется нарисованная оранжевой краской длинная полоса, уходящая вглубь, а вдоль стен время от времени попадаются металлические двери с рисунком бегущего человечка над ними. У Ланы руки так и чешутся попробовать какую-нибудь дверь, но не хочется отставать от отца, да и страшно ей: вдруг за этой дверью что-то прячется.

В свете факела и со спины отец выглядит совсем старым. Идет, плечи понурил, голова совсем поседела, ногами чуть ли не шаркает по бетонному полу. Интересно, буду ли и я так же выглядеть в старости, думает Лана. Она ловит себя на том, что не может вспомнить отца молодым. Он всегда был с бородой и с сединой в волосах, вокруг глаз маленькие морщинки лабиринтом разбегаются по его смуглому лицу. Кажется, пусти по ним слезу — и она затеряется где-то в пути, как капля на скале.