Станция «Европа»

Маленькая, она, бывало, запрыгивала к нему на колени и дергала за бороду, требовала сказку. Отец смеялся, аж слезы из глаз бежали, а потом начинал: “Жила в одной сказочной стране маленькая принцесса. В королевстве том стояла вечная зима, и принцесса проводила все время, строя замки из снега и льда.” Это он про нее так все время рассказывал, Лана уже потом поняла. И в каждой сказке было что-то новое: то какие-то рыцари, то колдуны, то драконы, то злые снеговики. А она прикладывала ухо к его груди и слушала не перебивая, боялась, что он собьется и она так и не узнает победила ли та принцесса армию злых снеговиков.

— Осторожно, — говорит вдруг отец, показывая куда-то под ноги. По ощущениям прошли они совсем ничего, метров пятьсот.

В свете факела на полу туннеля прямо у них на пути – человеческое тело. Мертвое лицо потемнело от холода, глаза запали, тело раздуло так, что куртка трещит по швам. Ноги вывернуты под неестественным углом, как будто кто-то их открутить пытался.

Марк начинает плакать, цепляется за отца, прижимается к его груди лицом. Пойдем, пожалуйста, говорит. Я не хочу это видеть. Папа, папа, уведи меня. Отец утешает его, обнимает одной рукой и что-то шепчет.

— Почему он умер? — спрашивает Лана, обходя труп стороной. Смотреть на него противно, но глаз отвести она не может. Боится, что мертвец тогда схватит ее за щиколотку. Раньше она уже видела трупы, но всегда в снегу и не такие страшные. В снегу мертвый человек больше похож на бревно, этот же похож на демона.

— Не знаю. От голода или от болезни.

— Почему он черный? И что у него с ногами?

— Тоже не знаю. Идем, идем. Не будем тут задерживаться.

Лана заставляет себя идти дальше, представляет себе, как позади труп открывает запавшие глаза и смотрит ей вслед. Потом переворачивается на живот и ползет по бетонному полу, волоча за собой свои изуродованные ноги.

Прочь, прочь, прочь, думает Лана, трясет головой. И когда ты стала такой трусихой? Ведь не боялась ни троллей, ни волков, ни всяких страшилок. Бывало, пойдет одна на охоту, отец ей: “Только в гнилушник не ходи”, она кивает: “Да я только зайцев неподалеку постреляю” — а сама именно в гнилушник и бежит. Заберется там на скалу, со всех сторон на нее мешкоголовые лезут: руки до земли свисают, головы раздутые, как у каких-то осьминогов, без ртов, а она давай их из лука стрелять, навык оттачивать. Стреляет, пока стрелы не кончатся — в прыжке стреляет, с закрытыми глазами, по дуге через стволы деревьев, — пока наконец последний мешкоголовый не свалится ей под ноги, сотрясаясь в конвульсиях, а она в него ногой упирается и стрелу свою достает. Мешкоголовый дергается в последний раз и замирает. Кто никогда с ними не сталкивался, может быть, пожалел бы, но Лана знает, сколько народу эти твари во сне поубивали, так что не испытывает к ним ни жалости, ни сострадания. На обратном пути подстрелит зайца и домой бежит со всех ног. Там отец уже ждет на пороге: “Что-то ты долго”, а она протягивает ему зайца за уши: “До Слепого Бора почти дошла, в нашем лесу сегодня пусто было”. Отец берет зайца и видно, что не верит ей, но ничего не говорит.

Но это было давно. С тех пор много чего произошло, да и она теперь совсем другая. Может, так природа задумала, что теперь ей надо бояться, думает Лана и трогает себя через куртку за живот, который только лишь расти начал, но она знает, что скоро уже не сможет скрывать от отца, что беременна, что носит в себе ребенка, хотя совсем недавно еще сама была ребенком.

Она вспоминает маму, как та ходила с раздутым животом по дому, переваливаясь с ноги на ногу, как стонала всякий раз, когда Марк пинал ее изнутри, и думает: скоро и я буду так, а дома у нас нет. Есть только этот туннель да пещеры в лесу.

Лана гонит эти мысли прочь. Брось. Нужно сказать отцу, думает она. Когда дойдем до станции. Когда станция вылечит Марка. Может, даже раньше. Признаться. Он поймет. И так догадывается, что они с Каем не просто за ручки держались, но никогда ничего не говорил ей, не спрашивал. Да и что он мог сказать. Он ей, вон, говорил держаться от гнилушника подальше, а она все равно ходила.

Вдруг отец останавливается, делает знак рукой, чтоб она тоже остановилась. Светит в темноту факелом, водит им из стороны в сторону, как будто ищет что-то.

— Что ты увидел? — спрашивает Лана.

Отец молчит, только настороженно поворачивает туда-сюда голову.

— Папа?

— Услышал что-то.

— Что?

Молчит. Лана тоже прислушивается к темноте, но кроме своего дыхания не слышит ничего. Пытается разглядеть что-нибудь на потолке, но потолок слишком высокий, и свет от факела туда не достает.

— Мне страшно, — ноет Марк.

— Тут ничего нет.

— Но ты ведь что-то услышал.

— Наверное, показалось.

— Тогда почему мы стоим?

— Все, идем, идем. Держись рядом.

— Тут точно никого нет?

— Точно. Просто тени и эхо.

Лана думает, что отцу, наверное, тоже страшно. Только он в этом никогда не признается. Будет до последнего говорить, что все хорошо, пока не станет уже поздно — тогда достанет свое старое ружье из-за плеча и бахнет из него так, что уши час потом будут звенеть. Сколько раз так было. Все хочет делать сам, от всего их бережет. Особенно Марка. На цыпочках вокруг него ходит, на плечах его готов носить, лишь бы он не утомился, “у него ведь больное сердце”.

Марка ей жалко, и она по-своему любит его, но ей кажется, что, если бы отец не носился с ним так, сердце Марка окрепло бы само. Хотя, конечно, откуда ей знать, она не врач. Да и сто раз видела, как брат бледнеет и падает в обморок. Но иногда ей кажется, что слишком много заботы убивает так же, как ее отсутствие.

Ноги начинают гудеть от ходьбы по твердому покрытию. Как только люди раньше ходили по такой поверхности целыми днями? Лана пытается понять, сколько они прошли. Километра два, может быть.

Лана пытается сделать глубокий вдох, но воздух в туннеле такой густой, что ей кажется, будто ее легкие заполняет не кислород, а какой-то кисель. Темнота, думает она, я дышу темнотой. От этой мысли сердце ее начинает биться чаще и ей кажется, что она задыхается. Только не сейчас, думает она.