Страница 87 из 142
— Волшебное оружие дано Господом пока только излюбленным архангелам его. А нам дано всякое, что в одном месте хорошо, а в другом плохо. Хорош мушкет тем, что бьет так крепко, что пробивает пехотный панцирь на ста шагах, но притом еще далек он от совершенства, ибо тяжел, очень долго заряжается и не выдерживает силы своей собственной. Разрывает его частенько, и посему стрелка ранит и увечит, а после тридцати выстрелов, за день сделанных, – была такая стрельба у моих людей – так железо у многих ружей трещинами пошло. – Ответил хорошо, складно, вроде и не соврал, но и того, что во многом его победы мушкетами сделаны, не выказал. Да еще и добавил того, что всякому банкиру покажется важным: – Да и дороги они, и стрелять из них накладно, и ремонтировать – все накладно.
Господин Леманн и другие господа банкиры понимающе кивали, а тем временем прошла перемена блюд. Но столе появилась крупная селедка. И не та, что едят простолюдины, а перед посолом потрошенная, жирная, с тмином и без горечи. Отличная еда. Но к ней надо пиво, а у этих банкиров на столе пива не было. А с селедкой появилась белая и красная рыба на великолепных блюдах, и вареная рыба с укропом, и жареная. К ней несли лимоны и белые вина во множестве, и рейнские, и токайские.
Каждому поставлена была серебряная чаша для омовения рук и даны белоснежные полотенца, все положили их себе на колени.
Как новые блюда были поставлены на стол, как господа начали пробовать рыбу и вино, банкиры снова стали засыпать кавалера вопросами. Словно на комиссии перед святыми отцами он сидел, а не на званом ужине.
И тут вопросы пошли уже более дельные, тонкие, хитрые. Видно, до того эти господа банкиры ему больше зубы заговаривали да ждали, пока он выпьет вина. А потом раз – и с улыбочкой вежливой спрашивает один из них:
— Говорят, вы взяли большую добычу?
Пьетро Ренальди спросил и глядит проницательно, за выражением лица гостя наблюдает. Глаз от него не отводит, кусочек белой рыбки на вилочке его стынет напрасно, но банкиру плевать на рыбку, он ждет ответа.
«А вот мы, кажется, и о деле начинаем разговор».
А кавалер делает вид, что это вопрос простой и он готов на него сразу отвечать.
— Слава богу, слава богу, – кивает он, выжимая лимон на отличный кусок красной рыбы, – взяли, но людишки мои стали злиться, и пришлось передать половину моей доли солдатским корпорациям. Так что мне из той добычи не многое достанется.
— Ах, какая досада, – сочувствовал Фабио Кальяри. – А каких-нибудь контрибуций разве не взяли вы из окрестных мест?
— Взял, взял, – говорил генерал, отпив токайского, – с одного города, да городок тот был мал, денег взял с него немного, но взял хорошего столового серебра и товаров, а второй городок, что был рядом, разграбили ландскнехты, воры! С него и взять было нечего.
Волков чувствовал, что господа подходят всё ближе и ближе к главному предмету их беседы, и не ошибся. Тут как раз заговорил самый молодой из присутствующих за столом. Алесандро Кальяри задал вопрос легко, словно мимоходом, но Волков знал, что это и есть суть их интереса:
— А еще слухи ходят, что вы отыскали в реке сокровище Эйнца фон Эрлихенгена, которого называют Железноруким.
«О! Да вы, молодой человек, даже потрудились вызнать и запомнить имя этого колдуна, видно, вас это дело очень интересовало».
— Ах да, – вспомнил кавалер эту «мелочь», – это так. Представляете, отобрал у одного местного купчишки его товарец, всякий хлам. А он и говорит, верни, дескать, мне мое, а я тебе открою, где лодка с серебром потонула зимой. Ну, я и согласился. Достал немного серебра со дна реки.
И вот тут банкиры и заерзали: кто вилку кинул громко в тарелку, кто схватился вино пить, а Пьетро Ренальди, кажется, вылез вперед уговора, что был среди них, и спросил, не дождавшись кого-то другого:
— А много ли нашли серебра?
То, что Ренальди задал вопрос не по договору, Волков понял по осуждающим взглядам других банкиров. «Что ж, видно, это дело их волнует не на шутку».
— А толком и не посчитал, – беспечно отвечал генерал. – Все серебро считано ящиками да сундуками, а люди, что взвешивали его, так глупы были, сбивались со счета часто, и верный вес серебра мне неизвестен. Пудов сто двадцать будет или сто пятьдесят, а, – Волков небрежно махнул рукой, – Господь его знает.
— Ах вот как, – единственное, что и смог сказать Фабио Кальяри.
Остальные молчали, кажется, сильно этим сообщением генерала удивлены были. И то ли небрежность его к счету серебра удивляла их, то ли количество найденного.
И только самый опытный из них отважился спрашивать дальше. Фабио Кальяри отодвинул от себя тарелку: не до кушаний ему было уже, тут речь о больших деньгах пошла.
— А что же вы, дорогой мой генерал, собираетесь делать с этим серебром?
«Ну, вот и дошли мы до самого главного».
И в это время стали вторую смену блюд подавать: голуби, вальдшнепы, куропатки, перепела и яйца всяких иных птиц с уксусом, с горчичными и медовыми соусами и соусами острыми, а к ним мускаты и хересы из вин. И Волков стал делать вид, что жирный, искусно жаренный вальдшнеп интересует его больше всех этих разговоров про серебро. Указал он на одну птицу пальцем, и тут же расторопный слуга уложил ее кавалеру на серебряное блюдо и в новый стакан хотел лить мускат, но генерал указал слуге на токайское, которое ему понравилось. А сам отвечал тем временем на вопрос старого банкира:
— С серебром что делать? Даже и не знаю, чеканного двора у меня нет, монету мне не отчеканить, продать его – так я цен не знаю, а посему части этого богатства преподнесу в дар сеньорам своим. Им нужнее.
— Каким еще сеньорам? – вырвалось у многоумного Энрике Ренальди.
Он схватил полотенце с колен и стал вытирать жирные пальцы и при этом смотрел на генерала как на сумасшедшего. И было в его вопросе столько удивления, а во взгляде столько праведного возмущения, что Волков едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Банкир видел, что его обогащению, что большому его кушу угрожает что-то, сеньоры какие-то, и оттого не смог даже сдержать чувств своих, которые обычно такие люди скрывать умеют, как никто другой. Чтобы не засмеяться, кавалеру пришлось сделать большой глоток вина и стараться не смотреть в сторону возмущенного и удивленного Энрике Ренальди. И, лишь взяв себя в руки, он важно произнес: