Душегуб

— Возвращаюсь, — тихо доложил он в наушник; его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Он стёр следы своего присутствия с выверенной, холодной точностью. Прикрыл потайную комнату, вернув шкаф на место. Он был призраком, который пришёл, увидел и должен был бесследно исчезнуть.

Дверь квартиры Мехмеда закрылась за ним с тихим щелчком. Лестничная площадка была пуста. Только далёкий детский плач и гул города за стенами. Каждый его нерв был натянут. Он спустился вниз, не ощущая под ногами ступеней. Весь мир сузился до образов, запечатлённых в памяти и на экране телефона.

Дверь «Тойоты» открылась, и он грузно рухнул на сиденье. Запах смерти, въевшийся в одежду, казалось, заполнил салон. Дилара не заводила мотор. Она смотрела на него, и в её глазах он прочитал не ожидание, а… знание. Тяжёлое, неприятное знание.

— У нас всё, — выдохнул он, глядя в лобовое стекло. — Всё, чтобы начать охоту. Ритуальный алтарь. Органы в банках. Зародыши. — Давид протянул ей телефон со снимками.

Он ждал от неё той же ярости, того же немого согласия, что кипело в нём. Но Дилара лишь бросила короткий взгляд на экран и отложила телефон.

— Голиаф приказал возвращаться в штаб. Немедленно, — её голос был ровным, почти механическим.

Слова не находили отклика в его сознании. Они были слишком абсурдны.

— Что? — Давид повернулся к ней, не веря своим ушам. — Возвращаться? Сейчас? Мы только нашли его логово! У нас есть доказательства! А если Артур заодно с ним? Если он тоже часть этого всего? Нужно прислать группу…

— Приказ есть приказ, Волколак, — Дилара резко повернулась к нему. В её глазах не было сочувствия, лишь стальная уверенность. Она завела двигатель, и её голос заглушил его возражения. — Мы уходим. Сейчас.

Внутри у Давида что-то сломалось. Это была не просто досада. Это была горькая, унизительная обида. Пока он дышал этим адом, пока его чутьё кричало, что они на верном пути, его уже отозвали. Словно непослушного ребёнка, который зашёл слишком далеко.

«Тойота» рванула с места, отбрасывая его к сиденью. Давид смотрел в боковое стекло, на уплывающий тёмный подъезд. Они были так близко. Они держали в руках нить, ведущую к сердцу тьмы. А теперь им приказали бросить её. И самое страшное было в том, что где-то в глубине души он понимал: для машины под названием «Конгрегация» он был всего лишь винтиком. И винтикам не пристало иметь свои обиды.

Все те же близнецы в костюмах сопровождали их от входа и до самого лифта. Те же близнецы спустились с ними на четвёртый уровень. Когда двери лифта открылись, Давид и Дилара молча шагнули внутрь и прошли до кабинета, в котором скоро изменится жизнь Давида.

На стене кабинета Голиафа висела карта мира. На ней — точки, метки, ленты, свитки. Сотни нитей, и все они сходились к центру — к человеку, сидевшему за столом. Его широкие плечи будто раздвигали пространство. Голиаф выглядел уставшим, но внимательным. Рядом стоял Аэрис.

— Докладывайте, — голос Голиафа был ровным, как поверхность гроба.

Давид выложил телефон со снимками на стол. Он говорил чётко, без эмоций, перечисляя факты: потайная комната, алтарь, банки, органы, зародыши, энергетический след, возможно, совпадающий с обсидиановым клинком. Он ждал всплеска, реакции, приказа, действия.

Реакции не последовало.

Вместо этого Аэрис, не глядя на шокирующие снимки, пододвинул телефон к себе и отложил в сторону.

— Материалы приобщим к делу. Работа проделана хорошая.

«Приобщим к делу». Словно он нашёл потерянную папку, а не логово сатаниста.

— Достопочтенный, — голос Давида прозвучал хрипло. — У нас есть адрес. Мы знаем, кто он. Мы…

— Для тебя есть новое дело, — перебил Голиаф.

Три слова. Три удара молота по наковальне. Голос Голиафа не повысился ни на полтона, но воздух в кабинете будто стал тяжелее, заставив Давида сгорбиться. Голиаф не спорил, не объяснял, не оправдывался — он просто закрыл тему, как захлопывают крышку гроба.

— Но Артур… Сосед… Он может быть связан!

— Твоя часть работы на этом завершена, агент Волколак, — сказал Аэрис, и в его тоне сквозила лёгкая скука. — Делом займётся другая группа.

«Завершена». Словно гвоздь вбили в крышку его гроба.

— В связи с обострением обстановки в Европе твои навыки требуются в другом месте, — Голиаф скрестил на столе массивные руки. — Достопочтенный Аэрис возглавляет оперативную группу «Саламандра» в Венгрии. Вы отправляетесь туда завтра первым рейсом. Инструктаж получишь на месте. С этого момента ты под его командованием. Дилара остаётся.

Будапешт. Это прозвучало как ссылка. Как выдёргивание из своей войны и бросок на чужую. Давид стоял, чувствуя, как ярость закипает у него в горле, густая и едкая. Он видел себя со стороны: солдат, которому приказали отступить с передовой, потому что где-то на другом конце карты началась более важная битва. Он был ресурсом.

Он встретился взглядом с Голиафом. В глубине этих каменных глаз он не увидел ни пренебрежения, ни раздражения. Он увидел холодный, безличный расчёт.

— Приказ понял, — выдавил Давид, заставляя каждый мускул лица оставаться неподвижным. Он кивнул Аэрису. — Готов к выполнению.

Аэрис оценивающе взглянул на него и коротко кивнул в ответ. В его взгляде читалось некое удовлетворение от покорности.

Давид шёл, глядя перед собой, не видя ничего. Он чувствовал, как Дилара идёт рядом, но не смотрел на неё. Лифт довёз их до третьего уровня.

Они сели в углу зоны отдыха. Никто не обращал на них внимания.

— Ну, — сказала Дилара. — Значит, Будапешт. Венгерки тебе понравятся. Хитрые, с акцентом. И с ножами в сапогах.

Она выдавила из себя улыбку, но Давид сидел хмурый.

— Ты… будь осторожен, волчонок. Аэрис — это не шутка. Если он скажет прыгать в вулкан — прыгай. Но не раньше него самого. Давид… — Она положила руку ему на предплечье.

Он посмотрел на неё. На её лицо, которое стало за эти дни островком в его личном хаосе. На глаза, в которых сейчас была не сталь солдата, а что-то сложнее.

— Он остаётся здесь, Дилара. Они знают, кто он, что он делает, и они просто… вносят его в базу. Пока я буду бегать по Будапешту, он будет резать следующих. И следующих.

— Успокойся, волчонок, — прошептала она. Её пальцы слегка сжали его руку. — И ты всё ещё в игре. Иногда отступление — это не поражение. Это перегруппировка. Да и, в конце концов, у тебя есть приказ.

Он понимал её логику. Но внутри него бушевал не солдат. Там бушевал тот самый «звереющий щенок», которого пнули ногой.