Душегуб

— Оставайся на связи, Волколак, — раздался голос Дилары в наушнике.

— Хорошо, мамочка.

В подъезде пахло пылью и вареньем из какой-то соседской квартиры. Тишина прерывалась детскими криками и шумом из квартир, мимо которых проходил Давид. Он поднялся на пятый этаж и нашёл нужную дверь — тёмное дерево, ничем не примечательная. Он постучал. Стук прозвучал гулко и одиноко, отдаваясь эхом на лестничной площадке.

Ничего.

Он постучал снова, сильнее.

В ответ — мёртвая тишина из-за двери.

Давид прислонился ухом к холодной поверхности. Внутри не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни гуляющих сквозняков. Только его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Он отстранился, и его взгляд упёрся в дверь напротив.

Артур.

Она была такой же, ничем не примечательной. Но её существование здесь, сейчас, жгло его изнутри. Он чувствовал тягу, физическое, почти магнитное притяжение к тому, что было за этой дверью. Он знал — не умом, а костями, нервами, инстинктом охотника, — что с Артуром что-то не так. Что он не просто сосед. Он был частью этого. Уликой. Ключом. Или самой ловушкой.

Но не было ничего. Ни единого доказательства. Только это слепое, яростное чутьё, которое он не мог ни объяснить Диларе, ни даже самому себе оправдать. Одержимость, рождённая в молчании сигил и в слишком спокойном взгляде на кладбище.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Взорвать эту дверь напротив? Вытащить оттуда Артура и заставить его заговорить? Безумие.

Он снова повернулся к двери Мехмеда. Она была холодной, немой и непреодолимой. А за спиной висела другая загадка, тихая и, возможно, не менее опасная, которая сейчас наблюдает за ним через дверной глазок и смеётся над его глупостью. Давид застрял между двумя безмолвными стенами, и ни одна из них не давала ответа. Только шептала на языке паранойи, что он уже опоздал.

Он закрыл глаза и сконцентрировался.

Первым ушёл звук. Тишина — не просто отсутствие шума, а живая, настороженная тишина. Он отсёк её. Затем — запах лестничной клетки: пыль, старая краска, чей-то кошачий лоток тремя этажами ниже. Тоже мимо. Он нырял глубже, туда, где привычные органы чувств уступали место иному восприятию — тому, что его заставляли усердно тренировать.

Маленький импульс сорвался с кончиков пальцев, невидимый, беззвучный, похожий на круги от брошенного в воду камня. Только вода здесь была — сам воздух, стены, пространство между атомами. Давид прислушался.

Импульс коснулся двери квартиры напротив — той, где предположительно жил Артур, — и просочился внутрь, как вода сквозь песок.

Пусто.

Не просто отсутствие движения. Отсутствие присутствия. Там не было тепла человеческого тела, не было электрического гула мыслей, не было даже отголоска дыхания. Воздух стоял нетронутый, плотный, как в комнате, которую давно не открывали. Как будто никто не заходил сюда минимум несколько дней.

Вторая дверь — квартира Мехмеда.

Тоже пусто.

Но иначе. Здесь пустота была свежей. Воздух ещё хранил слабый, почти стёршийся отпечаток тепла — кто-то ушёл недавно. Остывающий след, как брошенная постель. В холодильнике тихо гудел компрессор, на подоконнике сохло забытое растение — жизнь теплилась, но без человека. Импульс вернулся к Давиду, принеся последний фрагмент: запах. В этой квартире пахло чем-то пряным, восточным — кардамон или корица, — и ещё едва уловимо жизнью. Жилой дух. Но жильца не было.

Давид открыл глаза. Картинка сложилась мгновенно, как эхолокационная карта, вспыхнувшая и погасшая перед внутренним взором. Обе квартиры — пустые оболочки. Ни дыхания, ни мысли, ни биения сердца. Он кивнул самому себе и достал из кармана отмычку.

Он бы очень хотел вскрыть квартиру Артура и осмотреть её сантиметр за сантиметром — чутьё подсказывало, что именно там скрыты ответы. Но времени оставалось мало. Часы тикали где-то на периферии сознания, неумолимые, как метроном.

Выбор нужно было делать быстро.

Замок, старый, но качественный, сдался через тридцать секунд с глухим щелчком.

Давид замер на пороге, впуская в себя воздух квартиры.

— Я внутри, — сообщил он Диларе. — Никого.

— Что видишь?

Воздух был неподвижным и затхлым, пах пылью, старой бумагой, запустением и парафином. Ничего человеческого. Ни запаха еды, пота, жизни.

Он стоял в гостиной. Всё было безупречно расставлено по линеечке. Книги в стеллаже, отсортированные по алфавиту, диван с идеально заправленными подушками. Слишком идеально. Словно здесь не жили, а собирали музейный экспонат под названием «Нормальная жизнь».

Он двинулся дальше. Спальня была продолжением того же абсурда: аккуратно застеленная кровать, пустой ночной столик. Ни одной личной вещи. Ни фотографий, безделушек, следов привычек. Это была маскировка, доведённая до совершенства.

— Тут никто не живёт. Квартира — маскировка.

И тут его взгляд упал на книжный шкаф. Массивный, дубовый, от стены до потолка. Вроде бы ничего особенного. Он провёл рукой по корешкам книг. Классика, философия, история. Всё в идеальном порядке. Но внимание привлёк след на полу, будто этот шкаф двигали вдоль стены.

Его сигилы, до этого молчавшие, вдруг издали лёгкое, едва ощутимое жжение. Не сигнал тревоги, а тихое предупреждение. Здесь.

Сбоку от шкафа он увидел маленькую щель, будто шкаф не был вплотную придвинут к стене. Давид надавил на шкаф, и тот отъехал, открыв перед Давидом маленькую комнатку.

— Дилара, — тихо позвал Давид.

— Слушаю.

— Тут есть на что взглянуть. Кажется, мы нашли клад.

На полках стояли ряды стеклянных банок. В мутном растворе плавало то, что когда-то было частями живых людей. Сердца, печень, почки. И на отдельной полке — меньшие сосуды, с тем, что людьми стать не успело. Алтарь из тёмного, почти чёрного камня был испещрён желобками, сходившимися в единую точку. Это был не склеп. Это была мастерская. Конвейер по переработке жизни во что-то иное.

А сигилы тем временем вспыхнули. Уже не щипками, а ровным, тревожным жжением, словно всё его тело стало детектором, улавливающим исходящую оттуда древнюю, чужеродную энергию, вплетённую в саму материю этого места. Теперь Давид точно знал: кинжал из обсидиана был здесь, и Мехмед им пользовался.

Давид фотографировал каждую деталь этого маленького кошмара, что открылся перед ним, попутно описывая всё Диларе. Жгучее желание действовать гнало его вперёд, а пальцы чуть дрожали от ярости и отвращения.

Давид в последний раз окинул взглядом потайную комнату.