Душегуб

Омлет и правда сгорел, но, чтобы не обидеть напарницу, Давид съел всё без остатка и запил кофе, надеясь перебить вкус во рту, но получилось только хуже.

— Всё настолько ужасно? — спросила Дилара, заметив его выражение лица.

— Нет, нормально… — пробормотал он, доедая последний кусок. — Спасибо. — Это короткое слово, вырвавшееся почти против его воли, повисло в воздухе, означая куда больше, чем просто благодарность за несъедобный омлет.

— Давид, — её голос стал мягче, почти интимным, без той сухой командной стали, что звенела в нём минуту назад. — Ты выглядишь усталым. Я могу уйти, если…

Он моргнул — и комната исчезла.

Тёмный переулок. Ночь, густая, как дёготь. Запах мокрого асфальта, мочи и крови — его собственной крови, растекающейся из раны в боку. Он лежал и смотрел в небо, которого не видел. Сил не оставалось даже на страх. А потом из тьмы выплыло лицо — бледное, с глазами, в которых горел не свет, а решимость. И голос — её голос: «Живой. Хорошо. Теперь держись».

Вспышка погасла так же резко, как появилась. Он снова сидел за столом в тусклом свете лампы, а она всё так же ждала ответа — терпеливо, без давления, но с тем самым вниманием, от которого не ускользала ни одна деталь.

— Нет, — ответил он. Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Всё хорошо.

Она не поверила — он видел это по едва заметной тени, скользнувшей в её глазах. Но она умела принимать ответы, которые ей давали, не требуя большего. По крайней мере, когда сама этого хотела.

Дилара улыбнулась, но глаза её блеснули вопросом.

— До того как встретимся с Ситником, — сказал Давид ровно, — поедем в Центральный Парк. Хочу осмотреться там.

— Хорошо. — Дилара встала из-за стола и стала убирать пустые тарелки. — Выезжаем через полчаса. Мне тоже нужно в душ.

Дилара припарковалась в тени платана, мотор стих. Давид первым вышел из машины, вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом влажной листвы.

Центральный парк Баку раскинулся на месте снесённых построек. 35,5 гектара зелени, тысячи деревьев и кустарников. Живописный уголок, наполненный детскими голосами днём и полной тишиной по ночам. Сейчас он выглядел стерильным, почти театрально спокойным. Лужайки были ровно подстрижены, деревья выстроились в строгие ряды, будто скрывая за собой что-то. Они пошли по аллее мимо двух лабиринтов из растений. Дети катались на велосипедах вдалеке, кто-то играл на гитаре возле фонтана. Но всё это казалось искусственным, как декорации, за которыми прячутся подмостки страха и насилия. Повернув влево от «Тендир Хамамы», они прошли вперёд ещё несколько метров.

— Вон, — указала Дилара пальцем. — Та камера засняла жертву в 23:12.

Через три минуты она будет мертва. Напарники подошли к дереву, возле которого нашли Маргариту. Давид присел, потрогал траву и закрыл глаза.

— Что-то учуял, волчонок?

Давид приложил палец к губам, потом резко поднялся и пошёл обратным путём по предполагаемому маршруту Марго к входу в парк. Он остановился и оглядел парк. Дилара догнала его и, сложив руки на груди, внимательно наблюдала за Давидом. Он стоял напряжённый, будто каждое дерево, каждая крона шептали ему правду.

— Ничего. — Это слово обожгло его изнутри сильнее любого проклятия. Его инстинкты, его дар — всё, что делало его Волколаком, оказалось бесполезным. Он не чуял зверя, лишь призрак его деяния, и это было унизительно.

Сумерки опустились на город, когда «Тойота» остановилась у чёрного бокового входа судебно-медицинского морга. Здание словно растворялось в сером воздухе — невзрачное, безликое; здесь, в холодном бетонном блоке, скрывались десятки историй, о которых молчали. Если парк притворялся островком жизни, но был лишь красивой упаковкой для смерти, то морг, напротив, не притворялся ничем. Он был честен в своей ледяной, антисептической правде.

Ситник ждал у двери — в тёмной куртке поверх халата.

— Давид. Дилара, — коротко кивнул он. — Проходите. Всё готово.

Они молча прошли за ним внутрь. Тяжёлые шаги глухо отзывались в коридоре. С каждым метром воздух становился плотнее, а запах дезинфекции чувствовался ещё сильнее.

— У одного из наших коллег сегодня день рождения, поэтому все ушли пораньше, — сказал Ситник, открывая массивную дверь. — Мы тут одни. — В его голосе прозвучала не зависть, а горькая ирония. Он остался с мёртвыми, пока живые праздновали. Возможно, ему было с ними проще.

Они оказались в бело-сером помещении с ярким потолочным светом. Холодная тишина. И тело на металлическом столе, укрытое простынёй до груди. Маргарита Асланова.

— Утром её наконец заберут, а похороны пройдут днём. Я очень рад, что она покинет это место.

— А она симпатичная, — заметила Дилара. Фраза прозвучала слишком громко в гробовой тишине морга, будто брошенный смерти вызов, но Давид заметил, как она на секунду сжала кулак, пряча его в карман куртки.

— Она была ещё жива, когда над ней сотворили это. — Ситник откинул простыню, открыв две зияющие дыры на груди и животе. — Я в своей работе видел вещи и похуже, но мне не по себе, когда я нахожусь рядом с ней. Нет никаких следов борьбы. Под ногтями не обнаружено никаких частиц чужой ДНК. И это пугает, — добавил Ситник, сделав шаг назад. — Будто она добровольно на это пошла.

Под ярким светом ламп края ран на груди Маргариты не просто зияли. Давиду казалось, что они слегка подёргивались, будто жили своей собственной жизнью. Ситник смотрел на это с профессиональным бесстрастием, но его пальцы нервно теребили край халата.

Давид приложил руку к телу Маргариты в попытке что-то почувствовать.

Сперва — только холод мёртвой плоти. А затем — толчок. Сигилы на руках отозвались резким, пронзительным покалыванием, тем самым, что исходил от обсидианового клинка.

А потом его накрыло.

Запах ударил в ноздри — густой, сладковато-металлический, с примесью горького миндаля. Морг исчез. Под пальцами — не холодная кожа покойницы, а ледяной мрамор алтаря, прожигающий спину. Её спину. Он чувствовал то, что чувствовала она: холод входил в кости, вытесняя всё человеческое, оставляя только пустоту.

Мурашки побежали по его коже. Он ощутил прикосновения рук, и разум стал растворяться, уступая место тому, что пробивалось сквозь всё это. Волне силы — древней, как камни под городом, голодной, как пропасть между звёздами. Она взывала не к разуму, а к инстинкту, к самой сути жизни.