Душегуб

— Делом занимается полиция. Мы опоздали. Им должен был заняться достопочтенный Янус, но-о-о… По этой причине тело остаётся в городском морге №4 до дня похорон — десятого марта, завтра.

Пока Нок говорил, Давид на секунду задержался взглядом на Диларе и застыл. Он стал рассматривать её приоткрытые алые губы, скулы, такой красивый вырез глаз, как она поправляет волосы, заворачивая их за ухо, как поднимается её грудь, когда она дышит. Он скользнул взглядом по её шее, по тонкой вене, пульсирующей под кожей. Его собственный пульс участился. Мозг, заточенный на убийство, автоматически искал уязвимые точки, а тело, изголодавшееся по теплу, жаждало прикоснуться к этому источнику жизни. Этот внутренний раздор выматывал сильнее любой схватки.

— Агент Волколак, — позвал его Нок. — Вы с нами? — Давид опомнился: все смотрели на него.

— Да… Прошу прощения.

— Агент Волколак, твоя задача — взять след, убедиться, замешан тут воргулл или нет. Банши, твоя задача — «мягкий контроль». Сопровождаешь Волколака на выездах и обеспечиваешь оперативную безопасность. Никакой самодеятельности. У вас на всё двое суток. У нас есть дела поважнее.

— Будет сделано, достопочтенный, — сказал Давид и посмотрел на Дилару: она улыбнулась ему так же, как всегда. Только теперь Давид не мог отделаться от мысли, что эта улыбка — тоже решение Совета.

Нок посмотрел на свой планшет.

— Пожалуй, на этом у меня всё. Всю дополнительную информацию я пришлю на ваши смартфоны.

Куратор удалился, а Голиаф обратился к Давиду и Диларе:

— Первым делом осмотрите место убийства, свяжитесь с Ситником, осмотрите труп, сходите на похороны. Если есть следы тёмного вмешательства — действуем мы, если нет — дело отходит полиции. Свободны.

Лифт, поднимавшийся с четвёртого уровня, будто перевозил их из мира цифровой ясности в мир аналогового хаоса. За стеклом автомобиля город жил своей шумной, непредсказуемой жизнью, и Давид обречённо, но с облегчением вдохнул этот воздух, пахнущий бензином и грехом. Здесь, в хаосе, он ориентировался куда лучше, чем в стерильных коридорах власти.

— Мне всё это не нравится, Дилара, — буркнул Давид.

— А вот мне наоборот. Совет признаёт связь, — её голос стал твёрже. — Между тобой, кинжалом и тем, что нашёл Янус. Они не хотят эту связь рвать. Они хотят её… контролировать. Наблюдать. Так что да, в каком-то смысле ты стал моей проблемой. — Она снова посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнула знакомая искорка. — Но я проблемы люблю. Особенно упрямые.

Они выехали на проспект, и город обрушился на них какофонией звуков и запахов. Давид, глядя в окно, ловил отголоски чужих жизней: смех из кафе, ссору водителей, плач ребёнка. Где-то в этой симфонии человеческого скрывалась фальшивая нота — тихий, невыносимый для него звук чужой боли, который и вёл его, как пса-ищейку, к источнику зла. Дилара вела машину, но город сам подсказывал им дорогу.

Они доехали остаток пути в молчании. Дилара остановилась у дома Давида.

— Наведи дома порядок, я скоро вернусь, волчонок.

Машина, взвыв колёсами, уехала, а Давид поднялся к себе на третий этаж. Ему не нравилось, что она будет находиться рядом. Он любил работать один или с кем-нибудь, но не с Банши. Её присутствие будет выводить его из равновесия. «Вот тебе и дисциплинарное высказывание».

Давид сел на диван и открыл файлы, которые прислал Нок. Его интересовал только один. Велиев Артур смотрел на него с фотографии, которую делают при задержании: карие глаза, прямой нос, острые брови, тонкие губы, стрижка андеркат. Что-то в нём было, в этом Артуре. Его взгляд. Давид уже видел такой — взгляд безумца. Ещё и мелкий правонарушитель. Любовник жертвы спокойно мог бы убить её на почве ревности, но то же самое можно было сказать и про жениха.

Потом он открыл фотографию Бисуева Руслана. Молодой человек в дорогом костюме, разговаривающий по телефону, сидел в ресторане: голубые глаза, спокойный взгляд, лёгкая улыбка на лице и сломанный нос, как у боксёра. Сын богатого бизнесмена, помогающий отцу вести дела. Связи наверху и деньги заставят полицию работать быстрее, но до сих пор, однако, ничего не выяснили.

Дело ведёт майор Мирзоев. Этот опер со вздувшейся страшной веной под правым глазом и уставшим лицом не раз встречался Давиду на страницах старых дел.

Давид откинулся на спинку дивана и стал рассуждать. Асланову убили между 23:15 и 23:45, вырезали сердце и ребёнка из утробы, она пролежала в парке ещё четыре часа, пока её не нашли. Давид был уверен, что действовал воргулл. Вырезанные сердце и ребёнок говорили об этом: он мог и съесть их, и отнести в укрытие для какого-нибудь грязного ритуала.

Голиаф неспроста дал это задание ему. Давид так же был уверен, что это дело может привести их к загадочному «Мастеру», а Дилара будет следить, чтобы Давид всё сделал правильно.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу: сколько их, среди простых, ни о чём не подозревающих людей, сколько из них, приняв зло внутри, проливают кровь ни в чём неповинных. Он откинул мысли; главное сейчас — встретиться с Ситником, а завтра побывать на похоронах Маргариты.

В дверь постучали, Давид открыл. Дилара вошла, неся с собой спортивную сумку и пакеты из супермаркета.

— Я купила продуктов и привезла свои вещи, так что мы с тобой на время сожители, волчонок. — Она бросила всё на стол и легла на диван, вытянувшись на нём и закинув ноги на подлокотник. — Я поговорила с Ситником, встречаемся с ним вечером в 20:00. Он проведёт нас в морг, и там мы осмотрим тело, а пока отдыхаем. Ты уже ознакомился с материалами дела?

— Да. — Давид посмотрел на часы: 14:30. Целый день провести с ней было пыткой. Он снова разглядывал её, снова задерживал взгляд на её лице, груди, на бёдрах…

— Я в душ. — На мгновение в воздухе повисло нечто большее, чем просто объявление о гигиенических процедурах. Это была грань, которую он отчаянно боялся переступить. Её ответный взгляд, тяжёлый и понимающий, был ему ответом.

— Эй! Я тоже хотела! — донёсся её голос уже из-за захлопнувшейся двери, но в нём слышалась не досада, а тихое торжество. Она знала, что он сбегает не от неё, а от себя.

Когда Давид вышел из ванной, она хозяйничала на кухне с преувеличенной лёгкостью, но он заметил, как Дилара на секунду замерла, вглядываясь в пламя конфорки. Завидев Давида, она улыбнулась и стала накрывать на стол.

— Омлет слегка подгорел, но, думаю, есть можно. Уж извини, я не привыкла готовить.

— Да, — сказал он, садясь за стол. — Нужно поесть.