Душегуб

Давид отдёрнул руку. Резко. Как от раскалённой плиты. В лёгкие хлынул ледяной воздух морга — отрезвляющий, пахнущий формалином, а не миндалём. Он тяжело дышал, глядя на тело Маргариты, но всё ещё видя перед собой тень кинжала.

Вот оно. Тот же отпечаток. Та же древняя, бездушная ярость — и под ней, страшнее самой ярости, любовь. Жертва не сопротивлялась, потому что была не жертвой, а приношением. Добровольным. Желанным. Она приняла смерть как высший акт преданности, и клинок вошёл в неё как в возлюбленную.

— Давид? — голос Дилары пробился сквозь остатки наваждения. В её тоне звучала тревога.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои пальцы — они слегка дрожали, и сигилы на коже всё ещё слабо светились, остывая. Затем перевёл взгляд на лицо Маргариты. Теперь он знал. Не просто видел — прочувствовал каждой клеткой.

«Мы с тобой совсем не знакомы, но я должен поймать того, кто сделал это с тобой. Только теперь я не уверен — ловить его или бежать от него». Вслух он этого не сказал.

— Ситник, спасибо за проделанную работу. На этом у нас всё. — Давид кивнул и направился к выходу.

— Что ты там увидел?

Они ехали в тишине. Сумерки давно уступили место ночи, и город за окном медленно затихал. Свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт, редких прохожих, вывески круглосуточных магазинов. Давид сидел с телефоном в руке, но экран был чёрным — как и его мысли. Дилара, не сводя глаз с дороги, протянула ему пачку мятных леденцов. Без слов, без взгляда. Он взял один. Это был их ритуал — делиться мятой после встречи со смертью, чтобы перебить её привкус.

Уже будучи в квартире, Давид сел на край дивана и открыл ноутбук, чтобы связаться по зашифрованной сети с Голиафом. На экране появилась чёрно-белая эмблема: крест со скрещёнными мечом и оливковой ветвью, с черепом в центре, — и через несколько секунд на экране появился сам Голиаф.

— Слушаю.

Дилара встала за спиной напарника, сложив руки на груди. Давид рассказал о сегодняшнем дне и проделанной работе.

— Принято. Продолжайте следовать плану. — Связь оборвалась. Экран погас. Давид закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и потёр виски.

— Устал, волчонок? — Дилара подошла сзади и стала массировать ему плечи. Её пальцы впивались в зажатые мышцы его плеч, и это было невыносимо приятно. Словно она вытягивала из него всю усталость, весь стресс, всю накопленную ярость. И именно поэтому он дёрнулся и ушёл — испугался не её, а того, как отчаянно ему хотелось расслабиться, позволить ей это сделать.

За окном светился город — красивый, равнодушный. В нём кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то умирал. А они, как всегда, были в тени — между следами, которые невозможно заметить, и криками, которые никто не услышит. Где-то там, в этой паутине огней, прятался тот, кто превратил смерть в ритуал. Давид почти физически чувствовал его присутствие — огромное, древнее, наблюдающее. Как паук в центре своей паутины, ощущающий вибрацию от попавшейся мухи.

— Я налью нам выпить, — сказал Давид и прошёл на кухню. Идеальный напиток для их расследования — горький, с привкусом одиночества и несбывшихся надежд. И всё же он налил два стакана. Потому что даже такую горечь легче пить, если кто-то разделяет её с тобой.

— Только не эту дрянь, которую ты называешь коньяком! — крикнула ему вслед Дилара. — Я хочу дожить до утра.

Из кухни раздался тихий, хриплый смех Давида. Впервые за день. Звук был таким же редким и хрупким, как солнечный луч в морге. И они оба замерли, боясь спугнуть это мимолётное перемирие с тьмой, что ждала их каждый день.

Давид шёл по кладбищу с букетом из двадцати гвоздик мимо группы людей, стоявших полукругом у свежевырытой могилы Маргариты. Проходя мимо, он замедлил шаг, надеясь что-нибудь почувствовать. Хотя бы знакомый запах, хотя бы жжение сигил. Всё это время Дилара напевала в наушник какую-то надоедливую детскую песенку. Каждые два такта, без перерыва. Это царапало нервы сильнее, чем скрежет вилки о тарелку. Он сжимал кулаки, пытаясь отсечь этот звук, пробиться сквозь него к тихим шёпотам смерти, которые искал.

Давид поднялся на небольшой холм и остановился у незнакомой ему могилы, делая вид, что пришёл навестить давно умершего родственника; положив цветы на могилу, сел на лавочку рядом. Отсюда он сможет наблюдать за процессией.

Вот привезли гроб. Его несли шесть человек во главе с Русланом. Всё как на обычных похоронах: плачущие родственники, последние слова прощания, кому-то, как всегда, становится плохо. Гроб опустили в могилу, и земля заскрипела под лопатами. Давид вглядывался в лицо каждого, пока у него в висках не начинало стучать. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание в паузах между тактами дурацкой мелодии Дилары, словно в тишине мог услышать шелест чужих мыслей.

Дилара всё ещё напевала мелодию.

— Дилара, — позвал её тихо Давид.

— Да, волчонок, — мягко отозвалась она.

— Замолчи.

— Хм.

Когда могила была зарыта, люди стали расходиться. Остался только Руслан, и Давид начал спускаться, делая небольшой крюк и заходя ему за спину. Подойдя ближе, он скользнул взглядом по Руслану: у того слегка дрожали плечи. Было понятно, что он плачет. Давид остановился на расстоянии, следя за скорбящим, ожидая любого знака. Руслан повернулся и вздрогнул, увидев Давида.

— Ох… Простите, — тихо произнёс он. — Простите, я… был на могиле близкого человека… и потом увидел вас… хотел просто… выразить соболезнования.

— Спасибо, — выдавил он, едва слышно.

— Терять близких очень тяжело. Жаль каждого, кто уходит так рано.

Руслан скрипнул обувью по гравию, и Давид заметил, что его костяшки побелели, так сильно он сжимал платок. Боль на его лице была слишком сырой, слишком человеческой. Не сыгранной. В горле у Давида встал ком.

— Спасибо вам… за слова.

Давид развернулся и стал уходить. Подходя к выходу, он замер.

Сперва — ничего. Только холодный ветер кусал разгорячённое лицо. А потом что-то изменилось. Воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда небо ещё чистое, но кожа уже знает: будет удар. Сердце забилось сильнее — не от страха, а от древнего инстинкта, того самого, что заставлял его предков замереть у входа в пещеру, почуяв хищника.

Он обернулся.

Артур стоял в тени деревьев, невидимый для других. Не прятался — просто находился там, где темнота сама укрывала его, как плащом. Стоял всё это время и наблюдал. Боясь выйти — или не считая нужным?

Их взгляды встретились.